Андрей Савин – Малинур. Часть 3 (страница 20)
Она пристально взглянула в глаза, дочитала там то, что Сергей по какой-то причине не сказал голосом, и опять взялась за писанину. Вошла хозяйка.
– Тётя Мадина, одна минута, Аиша допишет, и расходимся.
– Ой, да говорите-говорите! Всё равно до одиннадцати не ложусь. Вот передачка для Карима. Там фрукты, хлеб наш – очень его любит, сыр, ну и по мелочи, – и погладив девушку по голове уже обратилась к ней: – Моя пиядаси, я слышу твой голос. Это же здорово! Сергей джан, – она посмотрела на офицера, – обязательно Кариму расскажите, для него такие вести, лучше всякого снадобья!
Кузнецов расплылся в улыбке. Женщина что-то взяла в шкафу и вышла с кухни. Пока Аиша писала, он исподволь рассматривал её, готовый в любое мгновение перекинуть взгляд на отрывной календарь, висящий на стене напротив. Даже заранее прочёл, что там написано крупным шрифтом: «23 сентября 1983 года. День Международной организации глухонемых, созданной в 1951 году для сохранения жестовых языков и защиты прав глухонемых…». Нахмурился. Очередной дуратский знак, наталкивающий на аналогии с событиями его реальной жизни, опять поднял со дна и вытолкнул в сознание муть предчувствия чего-то неотвратимого, и заведомо уже предопределённого. Но изящный изгиб женской талии перед глазами, быстро отвлёк внимание мужчины. Девушка склонилась над столом, отчего белое седрэ на спине натянулось, и, плотно облегая тело, явило взору гибкий стан и плавную округлость бедра.
Не меняя позы, Аиша, словно почувствовав взгляд, повернулась. Сергей тут же глупо улыбнулся и ткнул пальцем на стену:
– Посмотри, какой сегодня день оказывается.
Она развернулась в другую сторону, для чего немного оставила правую ногу. Седрэ на спине натянулось ещё сильнее, а юбка скользнула меж ног: теперь изгиб талии плавно переходил в округлость бедра и его стройное продолжение до коленки. Там материя струилась вниз, обнажая голень выше щиколотки. Линия тела от шеи и до колена, обтянутая белой тканью и в слабом свете керосиновой лампы, казалась высеченной из мрамора, и только русые прямые волосы, ровно лежащие на спине, придавали ваянию создателя фактурность и живую теплоту.
– С этого ракурса, ты похожа на Афродиту, высеченную из белого мрамора, – почти шёпотом произнёс Сергей, и девушка резка повернулась к нему.
Ткань расправилась, скрыв всё то, что мгновение назад так волнительно питало мужскую фантазию. Её щёки порозовели, а глаза словно выстрелили короткой изумрудной вспышкой. Она улыбнулась, указала правой рукой на календарь, а левой, продемонстрировала одобрительный жест, подняв большой палец. Затем вновь хотела продолжить писать, но небрежно махнула рукой и протянула блокнот собеседнику:
– На, – и с улыбкой ещё раз махнула, мол: «Нечего было отвлекать, устала писать, а с тебя хватит и этого».
– Слушай, ты же когда начнёшь говорить, достанешь меня своей болтовнёй!
Девушка зажала рот, лишь глазами показывая своё удивление очередному и неожиданному «припоминанию». Потом убрала руку и мелко затрясла головой, восторженно глядя на Сергея и осмысливая, что с ней происходит.
– Подведём краткий итого сегодняшних занятий, – театрально строго произнёс Кузнецов: – Хм, это… это просто Хм. Та, это Да. Э, это Не. На… это На. Неплохо для первого урока, – и заулыбался.
Аиша, визгнув от восторга, обняла Кузнецова и поцеловала в щёку. За стенкой зашевелился Макс. В этот момент вошла Мадина, с умилённой улыбкой и удивлённым взглядом. Аиша как ошпаренная отпрянула и покраснела словно сегодняшняя земляника. Зажав в руке блокнот, она открыла от испуга рот и так сидела неподвижно, боясь повернуться к женщине лицом.
– Дочитаю завтра. Всё. Пора спать, – Сергей поднялся из-за стола, пытаясь изображать деловой беспристрастный тон и побледнев от очевидного: на этот раз Мадина видела и объятие, и, скорее всего – даже поцелуй.
А ещё он точно знал и был уверен, что этот поцелуй был наяву, и в данном случае, он, несомненно: человеческий, женский, Аишин…
Глава 4
328-327 год до Р.Х.
Вопреки первоначальным намерениям Александра зимовать армии всё же пришлось в Наутаке11[1], что близ Мароканда. К концу осени благословенная и воспетая Авестой земля Согдианы обезлюдила настолько, что назвать это покорением было сложно. Геноцид аборигенов – более подходящий термин для итога двух лет почти тотального истребления людей по признаку веры или причастности к восставшим племенам. Когда царь осознал масштаб катастрофического опустошения провинции, ему наконец-то стало понятно, что просто оставить здесь гарнизон и уйти, означит неминуемую потерю контроля над территорией: благодатной землёй обязательно соблазнятся северные племена скифов (они же саки), их соседи по степи – массагеты12[2], да и вообще, невесть кто ещё. Необходимо срочно заселить разорённые провинции, для чего он поручил Гефесстиону лично заняться переселением на север части лояльных бактрийцев и людей из соседних областей. Кроме того, как нельзя кстати пришёлся визит ко двору Александра правителя последней непокорённой персидской сатрапии – Хорезма, которую от Согдианы отделяли южные пустыни тех самых массагетов и скифов. Хитрец, почуяв, что могучая армия навряд ли двинется через владения кочевников захватывать его вотчину, решил всё же наведаться и признать власть Александра, планируя таким образом разобраться руками македонцев со своими давними региональными конкурентами. Якобы в знак покорности, он предложил содействие в завоевании ближайших соседей Хорезма, а затем еще колхов13[3] и племен, живущих у Геллеспонта14[4], Пропонтида15[5] и Понта16[6]. Бредящему мировым господством царю идея в принципе понравилась, и на военном совете, он огласил её как следующий, после захвата Индии, этап эллинской экспансии. А пока он истребовал у хорезмского правителя прислать в Согдиану на постоянное жительство крестьянский и мастеровой люд, в количестве, достаточном для заселения не менее двух городов. Именно на этом зимнем совещании, Александр наконец-то сформулировал и обсудил со своими военачальниками стратегические планы: ближайшая задача – разгром двух последних очагов согдийского сопротивления в южных крепостях Узундара (Согдийская скала) и Партаксены (Скала Хориена); дальнейшая задача – захват Индии, ну и как направление последующих усилий – бросок к Герканскому и Понтийскому морям для овладения территориями южнее и севернее Кавказа. В ходе обсуждения плана окончательно стало ясно, что выросшая из небольшой Македонии, империя раздулась почти до края земли и уже перестала быть собственно македонской, а сделалась личной империей Александра. Империей, которая нужна ему для проведения невиданного до сели социально-политического эксперимента: создание наднациональной сверхдержавы без этнических и религиозных границ, и полностью синкретичным народом, лишённым «предрассудков» своей исторической памяти, культуры и веры. Впрочем, политическую часть замыслов Царь Азии огласил узкому кругу соратников, раскрыв им, пожалуй, и главный нюанс: размывание этнорелигиозной самоидентификации должно касаться всех покорённых народностей, с постепенным внедрением единой религии, идеологии и культуры, в основе которых, будут идеалы эллинского мировоззрения.
– Десятки племён и народов так и останутся разобщёнными своими эгоистичными интересами, которые будут рвать империю на части до тех пор, пока мы не внедрим в их сердца единые образы богов, одинаковое представление о праведных обычаях и культуре. Мы не будем называть эти идеи эллинскими, но по сути, они будут ими! – резюмировал Александр свою речь, весь, трясясь от возбуждения и попеременно глядя в глаза присутствующим. – А для начала нам следует принять варварские традиции, чтобы потом, мягко и незаметно подменить их нашими – эллинскими. Мы, и только мы вправе нести свет истины!
Он ждал реакции, однако все молчали. Молчал и Птолемей…
Дело в том, что после гибели Клита Чёрного Александр впал в затяжную депрессию. Близкие друзья успокаивали царя, но их разумные доводы влияли слабо, а действенными оказались усилия опять же тех самых придворных гадателей-лизоблюдов, убедивших властителя в абсолютной правильности его импульсивного поступка. Эксплуатируя и так воспалённое донельзя тщеславие Царя Азии, они внушали ему веру в свою богоизбранность и непогрешимость, тем самым всё больше затмевая сознание от объективного восприятия реальности. Как результат, все те, кто смел говорить с Александром не в угоду его самолюбию, а руководствуясь фактами, оказались на вторых ролях. А такие, как Птолемей, прямо высказывавшие в личном общении мысли, которые публично огласил погибший Клит Чёрный, и вовсе стали вызывать у него подсознательное недоверие.
Вплоть до весны, когда амбициозные планы уже были явлены соратникам и единогласно поддержаны общим молчанием, царь пребывал в вакууме здравого смысла. Но в первые дни месяца фраваши17[1], произошло событие, вырвавшее правителя из сладкого рабства льстивых увещеваний и вернувшее его хоть на время в реальность. А она, естественно, оказалась несколько иной, нежели представляется ослеплённому гордыней и честолюбием: обстоятельствам без разницы, что ты о себе возомнил, и падающий камень не отвернёт в сторону оттого, что ты считаешь себя бессмертным – случился очередной заговор, и на этот раз, действительно опасный. Он-то и восстановил доверие Александра к Птолемею, так как буквально в последний момент, именно стратег прознал о намерении нескольких царских пажей отравить его.