Андрей Савин – Малинур. Часть 2 (страница 4)

Про сегодняшний вылет Кузнецов профессору соврал, никуда он не летел. Нужно было ему как-то обосновать отсутствие запроса, а клепать очередную залепуху не хотелось. Ердоев привлечёт к работе коллег, те обязательно растреплются и, не ровён час, информация о несуществующем уголовном деле всплывёт в самый неподходящий момент. Так что время было, и после обеда офицер рассчитывал успеть сделать ряд важных дел.

Он взглянул на часы. Скоро телефонный разговор, что позавчера был заказан на главпочтамте. Двое суток назад его агент на индийский номер сообщил дату, когда Джабраилу позвонит «его советский друг».

В конце аллеи, обильно заляпанной раздавленными плодами шелковицы, величественно раскинул ветки грецкий орех. Старое дерево образовывало крупную тень, что гостеприимно встречала входящих на территорию института. А уходящим она напоминала жирную точку, означающую конец тенистого рая. Дальше всех ожидало свидание с пеклом открытого пространства примыкающей улицы.

Кузнецов встал у границы света и тени. Посмотрел на потемневший ящик из-под пива, на котором утром под деревом сидел такого же цвета седобородый старик и продавал орехи. Затем, прищурившись, взглянул на залитый солнцем проспект и автобусную остановку метрах в ста. Вспомнив о дороге сюда, когда градусник показывал всего-то +31, сразу отказался от идеи возвращаться общественным транспортом. Пошарил в нагрудном кармане рубашки, достал зелёную трёшку. Недолго думая, решил ехать до центра на такси и уселся под деревом на место аксакала.

У земли было прохладней. Вокруг в траве валялись сморщенные орехи, которые никто не собирал, так как по цене стакана газировки они, уже очищенные, продавались на каждом углу. Сергей лениво поднял один, тот оказался пустым. Откинулся на ствол, вытянул ноги и чуть прикрыл глаза. Щеки коснулся еле-еле ощутимый ветерок, гуляющий под кронами деревьев и берущий свои хилые силы у прохладного арыка, что протекал где-то сзади, в зарослях густой травы. Слабый конвекционный поток, возникший между холодным ручьём и раскалённым воздухом за пределами теней, создал под орешником живительный микроклимат. На удивление, ещё десять минут назад его голова кипела от переполнявших её мыслей и призрачных догадок, а сейчас она была пуста, как скорлупа подобранного плода. Ни думать, ни разбираться в том, что́ Кузнецов сегодня услышал, ему не хотелось.

Он остановился. В прямом и переносном смысле. Впервые за много лет он остановился не ввиду ожидания чего-то или кого-то. И не по причине усталости и наличия впереди преград, физических или ментальных. И даже не в силу сложности принимаемого решения или складывающихся обстоятельств. Он остановился сам, бесцельно и беспричинно, не имея никаких желаний и не ведая никаких потребностей. Словно вынырнув из водоворота жизненных событий, Сергей вдруг чудом выбрался на берег, и сейчас его жизнь осталась там, а он сам – здесь, под орешником. Сидит, как блаженный дурак, на пивном ящике и флегматично разглядывает прохожих. Те если и обращают на него внимание, то, скорее всего, из-за русской внешности и европейского стиля одежды. Вроде молодой; мало ли, может, устал, присел в тени отдохнуть.

А на самом деле впервые со времён своей юности Сергей просто услышал Себя. Беззвучный шёпот почти не различался, но мелодика голоса воспринималась, и говорящий явно радовался, что наконец-то кто-то ему внемлет. Он говорил без слов, а в эпицентре ментального затишья его посылы звучали музыкой, исполняемой по нотам божественной партитуры. Если до этого наедине с собой Сергея накрывали тягостное уныние и липкий страх кромешной безысходности, то в этот раз под старым деревом он вдруг почувствовал покой и радость, ничем не мотивированную, но такую тёплую и забытую, что лишь по улыбкам прохожих сообразил: это они улыбаются ему в ответ.

Кузнецов закрыл глаза. Сладкая нега растеклась по всему телу. Он разомлел и вдруг почувствовал, что тело начало терять свой вес. Точь-в-точь как тогда, возле храма огня. В голове опять появился звон, сначала слабый, но постепенно всё громче и громче, насыщенней и насыщенней, пока не затмил собой всё. Каждая клеточка тела начала мелко вибрировать от этого звука, и когда звон-вибрации достигли апогея, струна лопнула… В абсолютной тишине неощутимый ветерок с ручья поднял Сергея с места, и он медленно оторвался от земной опоры. Открыл глаза. Вокруг ничего вроде не изменилось, и в то же время всё преобразилось кардинально. В чём была разница, понять он даже не пытался, так как субъект этого понимания попросту отсутствовал. Восторг и одновременно животный ужас охватили его. Восторг – от ощущения блаженства, а страх – что он вот-вот отдастся на волю неведомой подъёмной силе и больше никогда не вернётся туда, где останутся Аиша, сын, мама, жена, недоделанные дела и неисполненные мечты. Его неполученный орден и недождавшееся звание. Непереданное письмо от блудливого мужа его несчастной жене. Али, которого он обманул, и клятвы, что так легко раздавал. Ложь, что он плодил безмерно и безответственно, каждый раз убеждая себя в её благородной необходимости. Обещания, кои не исполнил и часто даже не пытался этого сделать. И самое главное – апостасия, которую он однозначно совершил, но так ещё и не понял, по отношению к кому или чему.

– Писар (сынок), – раздался тихий голос.

Сергей открыл глаза, мгновенно наполнившись бетонной тяжестью. Увидел перед собой начищенные до блеска чёрные калоши, надетые на ноги в тёплых верблюжьих носках— шурабах, и полы синего ватного чапана.

– Шимо худро бад хис мекунед?

Кузнецов с трудом поправил перекошенное тело и сел удобней. Поднял голову. Напротив стоял утренний торговец орехами. Во всех учреждениях начинался перерыв, и старик пришёл на свою точку отрабатывать поток обеденных клиентов. Аксакал, прищурившись, озабоченно смотрел в глаза. Вероятно, когда понял, что перед ним русский, его тёмное лицо ещё больше сморщилось от беззубой улыбки и стало похоже на иссушенную коричневую скорлупу грецкого ореха. Он поставил на землю свой вещевой мешок, сверху положил газеты, предназначенные для сворачивания кульков, и, взяв Сергея за плечо, тихо повторил вопрос на корявом русском:

– Синок, тиби плёхо?

Кузнецов отрицательно качнул головой. Встал с ящика и, улыбнувшись, ответил на дари, что всё хорошо, просто решил чуть посидеть в тени. Старик озорно зацокал языком и даже снял тюбетейку, удивлённый знанию русским парнем таджикского языка. Сергей извинился за без спроса занятое торговое место, поправил ящик и вышел на раскалённый тротуар. На секунду замер, адаптируясь к светотепловому перепаду. Не в силах поднять ослеплённых глаз, вытянул в сторону дороги руку с зажатой между пальцами трёшкой и медленно зашагал вперёд.

– Синок! – вдруг услышал он сзади и обернулся.

Старик мелкими шажками подошёл к нему.

– На, покушай. – Аксакал протянул большой газетный кулёк семечек.

– Рахмат, падари азиз, – поблагодарил Кузнецов и, приняв свёрток, полез в карман.

– Пул лозим нест (не надо денег), – остановил его аксакал, взял за руку и пристально взглянул в лицо.

Когда-то глаза старика были голубыми, но время растушевало краску, слезами вымыв лазурную синь, и сейчас они казались скорее блёкло-серыми, хотя у самого зрачка прежний цвет всё ещё сохранился. Кузнецов посмотрел в них, и на секунду взгляд этих глаз ему почудился очень знакомым.

– Храни тебя Аллах, синок. Будь осторожен, – тихо и необычайно проникновенно произнёс старик, словно знал о Сергее что-то, неведомое ему самому.

– Иншааллох… На всё воля Аллаха, – ответил Кузнецов, положив свободную руку сверху и слегка сжав иссушенную ладонь пожилого собеседника.

Тот чуть улыбнулся:

– Иншааллох. – Глаза его заслезились от яркого солнца, и, прощально качнув головой, он направился под старый орешник – там его уже ждал покупатель.

Такси появилось быстро. Жёлтая «Волга» неслась в первом ряду, но, издали заметив голосующего мужчину, водитель лихо перестроился и остановился у тротуара. Зелёный огонёк в углу лобового стекла не горел – значит, машина ехала на заказ и шофёр решил по дороге заработать ещё. Мало ли, может, по пути? Сергей плюхнулся на заднее кресло. Водитель обернулся, изучающе окинув профессиональным взглядом пассажира. Мгновенно оценив степень его платёжеспособности, в то же время сразу предложить оплатить без счётчика он не решился. Обычно на заднее кресло при свободном переднем редко кто садился, и подобный клиент всегда вызывал некую настороженность.

– До центрального телеграфа. – Кузнецов сунул в карман трёшку и протянул таксисту взамен рубль. – Без счётчика, здесь недалеко, на свой заказ успеешь.

– Рахмат! Конечно, успею! – Кончики чёрных усов водителя приподнялись, и его лицо засияло блеском золотых коронок.

Сергею очень редко приходилось пользоваться такси, но всегда он садился сзади. Именно там неповторимый запах салона «Волги» пробуждал у него воспоминания детства. Его вообще удивляло, что за столько лет советский модельный парк такси не единожды обновлялся, но салон у всех машин всегда имел один, вот такой вот с детства знакомый аромат. Каждый раз поездка возвращала его в раннее утро Уссурийска, когда он с родителями впервые ехал на таксомоторе в аэропорт. Невиданный комфорт первой советской «Волги» так потряс маленького Сергея, что память о нём осталась с ним во всех нюансах. Что-то подобное он испытывал ещё в пассажирских самолётах: там он тоже впадал в детство, и вопреки ощущениям многих ему становилось спокойно, уютно и по-щенячьи радостно.