Андрей Савин – Малинур. Часть 2 (страница 3)

– Хм, Сергей Васильевич, да вы ретроград! Гу́бите на лету мои попытки выдать желаемое за действительное и придать манускрипту исключительную научную ценность. – Ердоев опять рассмеялся и закашлялся одновременно. – Простите, – постучав себя по груди и успокоив кашель, он отпил чаю, – давно уже пора бросить курить. Вы правы. Но так хочется верить в чудо, тем более настолько похожее на правду.

– У меня в последнее время столько чудес в жизни, что уже и не знаю, куда от них прятаться… – Кузнецов махнул рукой. – Ладно, это лирика. Профессор, как ни печально, но, скорее всего, манускрипт – очередная подделка мошенников. Нам в руки попало фото ещё одного пергамента, что пытался продать наш фигурант. Вот оно. – Сергей положил перед собеседником фотографию второго листа из найденного в подвале футляра.

Перед вылетом он сфотографировал оба пергамента и уже в Душанбе попросил местного офицера по спецтехнике проявить плёнку и распечатать снимки. К сожалению, письмо на первом листе сохранилось намного хуже и на фотокарточке вообще не читалось. А вот текст второго листа, с заклинанием на древнеперсидском языке, оказался вполне разборчив. По крайней мере, уже известные ему слова Сергей прочёл довольно легко.

Ердоев поднёс снимок ближе к настольной лампе. Сам наклонился к нему, чуть ли не носом касаясь глянца фотокарточки. Затем взял лупу и с минуту разглядывал древние знаки.

– Ну, с высокой долей вероятности, – медленно вымолвил учёный, не отрываясь от изучения текста, – могу сказать, что автор использует в письме как минимум три языка… а, нет – даже четыре! Вот эти последние строки гарантированно на древнеперсидском. Я прямо сейчас их прочту. – Он как ошпаренный подскочил со стула и в несколько шагов подлетел к шкафу, откуда вытащил обветшалый словарь. – Сразу возьму и греческий, – улыбнулся он, развернувшись назад на полдороге к столу, – один из языков – древнеэллинский. Сергей Васильевич, заварите, пожалуйста, ещё чайку, пока я вожусь с переводом. У вас же есть время, надеюсь? С древним фарси я справляюсь минут за пятнадцать – здесь всего четыре строки. – И, не дождавшись ответа, с шумом раскрыл толстенную книгу.

Но только он начал работать, как внезапно хлопнул ладонью по словарю и, восторженно ухмыляясь, уставился на Кузнецова.

– Ахуна Ваирья! – громко воскликнул Ердоев. – Как наилучший владыка! Я перевёл начало, и дальше можно не утруждаться: это главная молитва зороастрийцев. Аналог «Отче наш» у православных христиан или намаза у мусульман. Так, а сейчас посмотрим, что здесь у нас за словечки на древнегреческом. – Профессор вновь почти упёрся носом в фотоснимок.

Кузнецов сидел молча, уставившись в блестящую лысину пожилого мужчины, обрамлённую, как венком, седыми волосами.

– Что вы сказали? – неожиданно поднял взгляд Ердоев.

Сергей тряхнул головой, сам не заметив, как произнёс последние слова молитвы, почему-то запавшие ему в голову сразу после первого прочтения.

– Мне удалось перевести эти строки тоже; правда, я решил, что это скорее всего какое-то заклинание. – Подполковник растерянно смотрел на собеседника.

Тот улыбнулся:

– Нет, это как раз молитва. Любой бехдин знает её с детства. А последнее слово, «дригу», кстати, означает не просто «бедный»; скорее всего, ближе будет иной перевод. От него происходит современное «дервиш» – последователь суфизма, самого загадочного и мистического направления ислама. И вот «дервиш» уже переводится и как «нищий», и как «набожный, смиренный человек, идущий путём духовного развития». То есть «пастырь бедных»; правильнее будет перевести как «пастырь»… не знаю; «верующих в Бога», наверное. Ну, как-то так. – И вновь склонился над текстом.

Буквально минут десять профессор шуршал страницами словаря, что-то бубня себе под нос. После чего достал с полки несколько фолиантов и начал сравнивать фотографию с какими-то иллюстрациями в них. Кузнецов всё это время молчал и, словно находясь в прострации, продолжал смотреть, как на лысине собеседника причудливые отблески света от лампы то сливаются в одно пятно на макушке, то растекаются по краям, придавая седым волосам желтоватый оттенок.

– Как и думал, – опять внезапно и очень громко нарушил почти библиотечную тишину хозяин кабинета, – наряду с древними персидским и греческим языками автор использует арамейскую лексику и египетские иероглифы. Похоже на попытку примитивного шифрования. С двумя последними я не помощник – придётся привлечь коллег, а вот некоторые греческие лексемы могу перевести уже сейчас. Хотя должен сказать, что автор, похоже, грек: персидский используется лишь в написании молитвы, которая, кстати, продублирована и на древнегреческом тоже, а на арамейском и египетском, вероятно, написаны отдельные слова или фразы, зато на греческом языке изложены целые обороты. Скорее всего, и грамматика текста привязана к этому языку.

Орудуя карандашом в одной руке и лупой в другой, профессор бегло просмотрел несколько страниц словаря и выписал найденные варианты переводимых слов в рабочую тетрадь. С полминуты что-то чёркал в записях, потом опять листал словарь и вновь правил. В конце почесал затылок и, откинувшись на спинку стула, резюмировал:

– Из того, что можно перевести сразу, есть несколько имён собственных и связанных с ними оборотов. В частности: «Никад собрался послать в Экбатаны»; последнее, вероятно, название города в Персии. Скорее всего, о нём идёт речь, а Никад – соответственно, чьё-то имя. Здесь вроде понятно, а вот дальше… – Ердоев протяжно выдохнул. – Вот ещё одна фраза, целиком на древнегреческом: «последний гонец»… или «посланник придёт»… а может, «приедет» – и так и так можно перевести… «через одну эру после смерти… Дзеты». – Профессор поднял голову и посмотрел на Кузнецова: – Дзета тоже имя собственное, хотя так называется и буква древнегреческого алфавита Z, а также этим словом обозначается цифра семь. То есть получается примерно так: «Последний посланник придёт спустя одну эру после смерти Дзеты».

Кузнецов продолжал задумчиво наблюдать, как желтизна от лампового света переместилась на тёмный блестящий лоб собеседника. Тот воспринял прямой взгляд в глаза за признак крайней заинтересованности услышанным, отчего воодушевился ещё больше и вновь склонился над фотоснимком.

– Вай-вай-вай! Какой занятный текст, оказывается! – воскликнул Ердоев через несколько минут. – Автор-то женщина, гречанка. Сергей Васильевич, слышите?

– Да-да, конечно, – встрепенулся Кузнецов, выйдя из заторможенного состояния наблюдателя. – Женщина? Почему?

Профессор трясущейся рукой сам налил себе остывший чай и залпом выпил целую пиалу.

– В конце на древнегреческом и персидском языках написана молитва, – он поставил чашку на стол, – а перед ней такие слова: «Не забывай, что́ я говорила про мой подарок, и читай иногда молитву, что я вышила на хитоне». Понимаете?

– Глаголы в женском роде?

– Нет, по смыслу. Говорится о подаренной рубахе, на которой автор вышил молитву. Конечно, среди эллинов, особенно в армии, были широко распространены эти… ну, вы меня поняли. Однако не думаю, что, какими бы тёплыми ни были отношения между двумя мужчинами, кто-то занимался бы рукоделием с целью его дарения товарищу.

Кузнецов улыбнулся:

– Да кто их там знает; хотя, думаю, вы правы. – Он на мгновение призадумался и закончил мысль: – Мне недавно тоже подарили рубаху с вышивкой, сделанной своими руками. Девушка.

Ердоев хитро улыбнулся:

– Сергей Васильевич, это намёк! Особа явно имеет на вас виды, поверьте моему опыту. – Мужчина рассмеялся. – Я дважды женат, и оба раза будущая супруга дарила мне свои вышивания. Жду приглашения на свадьбу! – Он громко расхохотался.

Кузнецов смущённо ухмыльнулся, почувствовав себя неловко, и быстро свернул неудобную тему:

– Профессор, я заберу лично ответ на первый запрос. И, если нетрудно, сделайте перевод этого текста без бюрократических формальностей – я улетаю сегодня и подготовить официальную бумагу уже не успею. Буду очень признателен; с меня молочный улун.

Учёный согласился, выдвинув условие, что при обнаружении подлинников пергаментов именно ему они поступят для исследования и экспертизы.

Уже стоя перед дверью, когда хозяин кабинета традиционно снял очки и пожимал руку Сергею, тот поинтересовался:

– Скажите, а вам не показалось странным, что в первом пергаменте речь идёт о Таис, ратующей за Авесту, а второй и вовсе написан женщиной, которая напоминает адресату о необходимости читать авестийскую молитву?

– Интересное совпадение, но я пока об этом не думал. – Ердоев вернул очки на нос. – Надо сначала перевести текст и потом изучить его хорошенько. Много непонятных оборотов и собственных имён. Дзета, Никад, Карун…

– Карун? Вы сказали «Карун»? – Сергей почувствовал, что от волнения у него похолодела спина.

– Да, там есть фраза: «Карун – золотая пристань. Никогда не слышал такого названия. Я попрошу коллег вместе поработать над переводом. Надеюсь, в результате что-то прояснится. – Ердоев ещё раз пожал офицеру руку, не обратив внимания, как вспотела ладонь его гостя.

Глава 2

1983 год.

Сергей вышел из здания и направился вдоль узкой аллеи, что предваряла главный вход в институт. Жара к обеду набрала обороты. Неподвижный воздух висел над асфальтом раскалённым маревом, и редкие встречные пешеходы учтиво прижимались к самому бордюру, расходясь друг с другом в узкой полосе тени, образованной кронами тутовника.