Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 87)

Так будет!

Давайте вместе сделаем власть в стране совестливой и справедливой. Давайте поддержим человека, у которого сердце заточено на это! От таких людей зависит будущее России, и у нас есть шанс повлиять на него».

Чуда не произошло. Герман, баллотировавшийся от КПРФ по одномандатному округу, в Думу не прошел.

Теперь ему можно подписываться: «Политик, которого нет».

Советский по происхождения, коммунист – по политическим убеждениям.

«На красной, на революционной» волне пребывает Герман Литвинов в «Радио Fuck». Герой «Пурги» обозначает свои убеждения как «ультралевые, коммунистические, может, даже анархические». Поэтому в книге и возникает, как древняя память, прошлая жизнь, образ идеолога анархизма князя Кропоткина, который рифмуется с главным героем, его перевоплощением. Сам Герман после думского похода призывает в своей публицистике: «Долой самодержавие!»

«Оставайтесь на батареях!» – этот лозунг он озвучил ранее в своей прозе.

Герман говорит, что коммунист – это «хорошая аттестация. Если что, прошу считать меня писателем-коммунистом. Это гораздо лучше, чем быть художником-акционистом. Я далек от любых видов пустых перфомансов. Левая идеология – мой сознательный выбор в политике».

Реализма он придерживается в политике, отвергая всяческие перформансы. Ему же следует и в литературе, посрамив плесень постмодернизма.

Травма распада большой страны, а потом и дома стала для него толчком к творчеству: «У меня, когда юность махнула ручкой на прощание, было множество травм: душевный разлад вплоть до распада личности, психологический кризис, мировоззренческий кризис, национальная травма, войны на родине. Это всё стало как-то выражаться, сначала в маленьких и саркастических вещах, потом в лирических и даже эпических. Получается или нет, я пока не понял. Наверное, никогда не пойму», – отметил он в одной интернет-конференции.

При этом писательство не было для него случайным. По словам Германа, он всегда чувствовал свое предназначение к этому. «Священная пыль, пыль библиотек, осела – на моих ботинках и в моей душе», – писал он в эссе «Со мной всё хорошо». Иным быть не мог, разве, что меняя временные социальные роли. Таково его существо, таков его образ мысли.

«– Кем бы ты был, если б не писателем?

– Я был бы мертвым. Я всегда знал, что буду писателем, с самого раннего детства. Вопрос был в том, кем еще я буду. Еще я стал юристом, мог бы стать строителем или офицером. Но не стать писателем я не мог, я родился с этой скрипкой и приученным смотреть в глаза чудовищ», – ответил он Захару Прилепину в интервью, которое после вошло в книгу «Именины сердца».

Первые опыты – стихотворные. Герман как-то написал в Фейсбуке: «По почте прислали литературный журнал «Нижний Новгород», выпуск 3/2015. В номере опубликована подборка моих стихов. Первая официальная публикация поэзии. Рекомендовал и помогал Захар Прилепин, за что ему большое спасибо. Напечатаны несколько стихотворений. Некоторые очень современные. А некоторые древние, например, «К Индре» и «Никто ни в чем не виноват», датированные 1988 годом. Мне было 15 лет. Хорошо помню, как я слагал эти строки, во дворе, помешивая кашу из зерна, которую мы варили для зверей на своей “ферме”, раскладывая корма, убирая навоз за животными, и так далее, в селе Шали Чечено-Ингушской АССР. Через 27 лет стихотворения были впервые опубликованы. В литературном журнале “Нижний Новгород”».

«Герман Садулаев – человек, измученный нарзаном политкорректности. Проклятущей политкорректности! И при этом человек, настроенный остро критически по отношению ко всему, что творится в городе, в стране и в мире», – писал Виктор Топоров в рецензии на садулаевский роман «AD» (http://www.chaskor.ru/article/vokrug_odni_7677).

Так уж повелось, что садулаевская точка зрения мало кого устраивает, а потому многие и не стремятся его понять, довольствуясь набором штампов. Герман не пытается заигрывать, балансировать на компромиссах. Он в поисках правды, пути, и в этом деле не может быть никакой политкорректности.

Критики считают его «волком в овчарне» и называют чуть ли не чеченским националистом. С другой стороны, лидер Чечни, как уже говорилось, отказал ему в праве считаться чеченцем, да и писателем. Такова уж судьба человека, который не гнется.

Но всё это еще полбеды. Главная проблема – непонимание, непрочитанность его произведений. В своем Фейсбуке он как-то рассуждал на предмет того, что книга «Прыжок волка. Очерки политической истории Чечни» оказалась не востребованной читателем и практически не вызвала резонанса.

«”Прыжок волка” ухитрился попасть мимо всех целевых аудиторий, то есть мимо всех групп потребителей тех или иных иллюзорных конструкций. Я всегда полагал, что история – настоящая история – сама по себе гораздо увлекательнее всех схем, в которые мы пытаемся ее затолкнуть. И для меня это так и до сих пор. Но не для всех. Многие, если не большая часть публики, в истории хотят найти только подтверждение готовым пропагандистским схемам, с любой стороны», – писал Герман.

В этом же своем размышлении он говорит о том, что эта книга «никакому лагерю не стала приятна», и сам он «ухитрился вообще никому не потрафить», потому как все лелеют свой миф, в котором им комфортно. Герман ставит под сомнения иллюзии и разрушает этот комфорт. И кому такое понравится?..

Так, например, он пишет, что «чеченцам моя книга не понравилась, потому что чеченцы лелеют миф о том, что они были всегда свободными и независимыми, а потом пришла Россия и стала их завоевывать». Русские недовольны, «потому что никак не отвечает их мифам о белом царе-просветителе и про хруст французской булки. Хруст был не булки, а балок во всех аулах горских, которые горели и рушились, и хруст костей горцев, бессчетно убиваемых».

Он не впадает в ловушки односторонностей и прямой логики, в которую многие загоняют сами себя, становясь ее рабами. У Садулаева всё иначе: он говорит о цивилизаторской миссии советской власти на Кавказе, в том числе для чеченцев, но в то же время отмечает, что операция по высылке народа была «злая и ненужная».

«Никого не смог я записать в чистые воины света и никого в абсолютное зло: ни русских, ни черкесов, ни чеченцев, ни даже хазар. Все были люди, все совершали разные поступки, иногда добрые, иногда злые. И все были ведомы роком, судьбой, богами. Никто не был свободен и независим, но над каждым висело проклятие. А все вместе, собравшись массами, они и творили то, что стало потом историей», – пишет Герман.

Но люди любят простые решения, простые ответы, понятные формулы, которыми можно всё объяснить. И если не видят этого, то перестают воспринимать или подгоняют под понятный для себя знаменатель. Так и с Германом. Его книги, такие как «Я – чеченец!», «Шалинский рейд», также не смогли никому потрафить.

Тот самый «нарзан политкорректности» преследует его, мстит, как может.

«Я сам, дорогие мои, вовсе не мудрец, не дзен, не БГ. Я вышел духовный, а вернулся мирской. Я весь суетный, здешний. Вот и в политике есть у меня пристрастия. Я красно-коричневый, имперец, шовинист», – написал Герман в соцсети.

В «Пурге» он описывает свои религиозные искания: «Нелюбовь к арабскому на фанере и стремление сохранить в целостности свой член привели к моему отторжению от национальной среды с ее мусульманским вероисповеданием». От христианства отвадили те самые чрезмерно ретивые бабушки из храмов, которые «совсем не благочинно заорали, что во время службы садиться нельзя, да еще и обозвали меня всякими нехорошими словами». Привлекали восточные религии, особенно «милый моему сердцу своей архаичностью индуизм».

«При рождении младенца волхвы, которых никто не видел, принесли свои дары. Способность видеть то, чего не видят другие. Слышать гимны и петь песни, которых никто не услышит. Думать о том, о чем не думают другие, и нести груз знания. Стать убежищем для тех, у кого такого убежища нет. Любить, но не быть любимым» («Радио Fuck»).

Младенец, наделенный дарами, появляется на свет, и его окружает мир иллюзий: «Там ждет его иллюзия, там будут солнце, и луна, и звезды, там будут отели “Radisson” и рестораны “McDonalds”, и море, и суша, и страхование жизни с накопительным вкладом, и банковские депозиты, и нотариальные конторы».

Садулаев, будто Дон Кихот, сражается всю жизнь с этими иллюзиями. Он видит, он слышит, он знает и любит. И об этом он не может не говорить, и в этом есть пророческое: «Я, наверное, не просто великий философ, я великий пророк, у меня миссия, ведь я видел Город солнца» (рассказ «Город солнца», вошедший в книгу «Пурга»).

В рассказе «Грех» он пишет: «Я запланировал себе невиданную карьеру: стать святым, подвижником, религиозным лидером, реформатором и всяческим спасителем душ».

«Дело всё в том, что я брахман. По природе, то есть по набору психофизических характеристик» («Вишни»).

В «Радио Fuck» он называет свои книги «алмазным куском дерьма», через который проявляется свет: «И вы увидите в них свет, Истину, Будду. В сценах секса, в падении духа, в мерзости и растлении. Ибо вершины мои и пропасти».

Он постоянно недоволен собой. Своим внешним телесным футляром, своими способностями, так как знает о заключенной в них потенции, знает о возможностях.