Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 89)

Критическая масса

В 2009 году, когда роман «Таблетка» вошел в короткий список премии «Нацбест», мы с, пожалуй, самым бескомпромиссным садулаевским критиком Сергеем Беляковым подискутировали относительно творчества Германа Садулаева и его места в литературе.

«С. Б. Когда я прочитал “осколочную повесть” Германа Садулаева в декабрьском “Знамени” за 2005 год, то понял, что буду непременно писать об авторе. Но мой интерес к его творчеству отнюдь не исчерпывается литературной критикой. Садулаев пока что не мой любимый писатель. Мне он другим интересен.

Недавно я прочитал доклад о Садулаеве на одной научной конференции. Это был фурор. Меня спрашивали, неужели прозу такого рода и в самом деле печатают в российских литературных журналах? Кто скрывается под псевдонимом “Садулаев”? Что хочет сказать автор, какие цели преследует, не собирается ли делать карьеру политика?

Несколько человек вскоре после конференции купили его книги, которые, надо сказать, прежде шли довольно-таки вяло. Я сам этой зимой приобрел книгу “Я – чеченец!”, которая пролежала в книжном больше двух лет.

Таким образом, я невольно помог распространению популярности Германа Садулаева, еще раз доказав, что успех художественного произведения зависит вовсе не от собственно художественных качеств. Доклад был посвящен не стилю Садулаева (этот разговор вряд ли привлек бы внимание), а чеченскому национализму, который в творчестве Садулаева сочетается с российским и даже, можно сказать, имперским патриотизмом.

А. Р. У меня складывается впечатление, что творчество Германа Садулаева по преимуществу рассматривается как явление художественной публицистики, в котором реализуются свежие неизбитые смыслы, порожденные, в первую очередь, своеобразием и экзотичностью авторской личности, которая синтезирует в себе русскую и чеченскую культуры. По этой логике повести, вошедшие в его книгу “Я – чеченец!”, можно воспринимать как оригинальный и дефицитный личностный опыт автора, своеобразный “человеческий документ”, сдобренный мощной эмоциональностью и лиризмом. Критик Евгений Ермолин в своем ЖЖ написал, что Садулаев “пришел в литературу с ненадуманной темой и с уникальной позицией”. Это была общая точка отсчета.

Далее, где этой самой чеченской колористики заметно поубавилось (ведь после того как заявил “я – чеченец”, следует объяснить, с чем пришел), критики начали жалить Садулаева упреками во вторичности, а то и подражательности, то обвинять в попытках догнать и перегнать модных, раскрученных и распиаренных, брендовых любителей назваться писателями.

Сам я воздерживался высказываться о прозе Садулаева, так как рецензионные реплики по поводу выхода той или иной его книги, на мой взгляд, будут страдать однобокостью и, скорее всего, ложными посылами и, соответственно, неправильными выводами. Конечно, введением к знакомству с этим автором может стать прочтение “Я – чеченец”, пожалуй, самой громкой его книги, но для понимания Садулаева этого совершенно недостаточно, как недостаточно судить о нем только лишь по “Таблетке”. Дело всё в том, что “Радио Fuck”, “Я – чеченец”, “Пурга”, “Таблетка”, его рассказы – это вырастающие главы одной книги, некоего современного эпоса с гигантским подтекстовым наполнением. Эпоса наднационального с сильным духом имперскости, хотя в последнее время меня немного и подташнивает от этого слова. И пока мне интересно наблюдать за этой становящейся живой художественной генерацией.

С. Б. Если Садулаева рассматривают как публициста, то у самого автора есть повод задуматься. В самом деле, никто не назовет Садулаева стилистом, какое там! Создавать интересный, захватывающий сюжет с нестандартными ходами, поворотами Садулаев пока что не умеет, или не считает важным для себя. Нашел ли он нового героя? Нет, разве что Дон Ахмед из “Пурги”, но и он сугубо функционален: транслирует чеченскую имперскую идею. По всем признакам перед нами не прозаик, а публицист.

Его попытки писать офисную прозу, на мой взгляд, не слишком успешны. Неоригинально, скучно, даже как будто вымученно. “Таблетка” вошла в два престижных шорт-листа, это несомненный успех, но роман читать просто скучно.

Говорить об эпосе не хочется, сейчас у нас что не писатель – то Гомер. У Маканина эпос, у Карасева эпос, теперь вот у Садулаева. Следует быть строже с терминологией. Есть молодой писатель Герман Садулаев, талантливый, но не слишком профессиональный. Его книги написаны в спешке, очень небрежно. Если в сборнике “Я – чеченец” недостатки искупались энергией, искренностью, “драйвом”, то позднее его слабости стали слишком очевидны. “Пурга” и “Таблетка”, помимо всего прочего, кишат фактическими ошибками, особенно там, где Садулаев касается российской или всемирной истории. Всё это от спешки, торопливости. Садулаев пытается приспособиться к требованиям сегодняшних редакторов, к запросам рынка. Требования понятны: чтобы тебя запомнили и полюбили, надо писать много, чем больше – тем лучше. Садулаев человек умный и, видимо, расчетливый: он принял правила игры и стал очень даже неплохо исполнять свою роль – роль перспективного молодого писателя. Его книги пока что плохо раскупают, потому что они скучны, но дело поправимо: получит премию – будет пиар, тогда пойдут продажи. Но как писатель он не развивается. В этом Садулаев идет по дорожке, проторенной Захаром Прилепиным.

А. Р. Прилепин разбудил Садулаева, тот чихнул, и от чиха его понавырастало бесчисленное количество эпигонов и графоманов… Всё дело в том, что каузальные связи здесь не действуют, и при том, что Садулаев в хороших отношениях с Прилепиным, не думаю, что у Германа возникла мысль копировать его путь. Хотя все эти обобщения приятны, они удобны, потому как понятны, вот ими и спекулируют. Я и у себя всегда замечал менторский подход к современной литературе. Это определенная гарантия, которая ограждает от ошибок и ложных надежд, под итог всегда можно сказать: я же говорил, что Николая Васильевича или Федора Михайловича никому не удастся переплюнуть, всё остальное – пародия и убогие потуги… В этом мне как раз и видится нигилизм Базарова, резавшего лягушек и говорившего о необходимости расчистить фундамент.

Вопрос о принятии правил действительно существует. Но что получается, сейчас в литературном арьергарде сплошь и рядом корыстолюбивые, алчные пройдохи, которые заняты только одним – повышением рейтинга собственной популярности, причем любой ценой? Или мы уже занимаемся охотой на ведьм, в каждом подозревая расчет?

Конечно, Садулаев не стилист в том смысле, в каком стилистом является, например, Набоков. Но то, что у него свой неповторимый и отличный от прочих стиль – это факт. Стиль, замешанный на художественности и публицистичности, мифопоэтичности и фантасмагоричности, на лиричности и китче. Его текст развертывается не только в настоящем, он поднимает исторические и мифические пласты, интуитивно пытаясь нащупать контуры будущего.

Возьмем упреки во вторичности и подражательности. Критик Наталья Курчатова пишет о “Таблетке”: “Cовершенно слабосильный, путаный, высосанный из пальца и не в хорошем смысле подражательный роман от довольно многонаобещавшего (что только усиливает разочарование) молодого автора” (http://www.natsbest.ru/kurchatova09_sadulaev.htm). Но разве это не краеугольные камни всей современной культуры, которая зиждется на штампах, на брендах, которая вся высосана из пальца?.. Это культура зависящего от спроса тиража, для повышения которого используются мифологемы лейбла. Так стоит ли обвинять в этом Садулаева, который строит свои тексты, не только чутко прислушиваясь к историческим генетическим токам, но активно используя пазлы, отлитые из культурного сора современного мегаполиса?

С. Б. Да, искусство часто рождается из сора, не спорю. Но сейчас о рождении большого писателя говорить рано. Какое место занимает Садулаев в современной литературе? Если сравнивать с авторами сборника “Молодые писатели”, то автор “Апокрифов чеченской войны” предстанет фигурой значительной, а вот если сопоставить его с Маканиным, Волосом, Юзефовичем, Иличевским, Сенчиным, Палей, то картина получится совсем иной.

Критика Курчатовой, Кучерской, Пустовой, резкая и достаточно точная, примечательна тем, что молодые критикессы, кажется, пропустили “чеченское” начало карьеры Садулаева и принялись сразу за его офисную прозу. Показательно и недовольство рецензентов, очевидно, впервые прочитавших книгу Садулаева. Надо же! Автор претендует на “Букер” и “Нацбест”, а пишет, между тем, совсем неважно. Как же так? Кто его пустил в большую литературу?

Ключевое здесь слово “многонаобещавший”. Кто же это много наобещал? Откуда возник Герман Садулаев? Насколько я понимаю, феномен Садулаева появился благодаря Илье Кормильцеву, Евгению Ермолину, Наталье Ивановой, Сергею Чупринину. Форум молодых писателей помог развить успех, но его роль здесь второстепенная, в Липки он приехал уже “звездой” с публикациями в “Знамени” и “Континенте” и, конечно же, с книгой “Я – чеченец”.

Для издательства “Ультра. Культура” Садулаев подходил идеально: чеченский националист, да еще левый, жаль, что не исламист, тогда бы уж был полный набор, но и так хорош. А вот с журналами “Знамя” и “Континент” совсем другая история. Либералы Наталья Иванова и Сергей Чупринин, христианский демократ Евгений Ермолин продолжают нашу старую, почтенную, еще времен Герцена, интеллигентскую традицию: близко к сердцу принимать чужую боль и стараться искупить преступления (или “преступления”, иногда это слово уместно в кавычках, иногда – без) власти перед другой страной, другим народом или даже другим сословием. Идейно далекие и от западников сороковых и, тем более, от демократов-шестидесятников, они все-таки унаследовали это качество. Успех Садулаева, его публикации в престижных либеральных журналах, на самом деле очень далеких от его националистических и тем паче имперских идей, родились из этого чувства вины: за депортацию чеченцев в феврале 1944-го, за бомбежки Грозного, за лагерь Чернокозово.