Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 46)
О предстоящем своем перерождении говорил Петру автор, рассказывая о желании двинуться в политику, о предстоящей важной встрече и о поступившем предложении возглавить всероссийское движение. В литературе ему становится тесно: «Мне кажется, что там – реальная жизнь, обаяние, мощь, приключения, только оттуда можно жизнь менять, буквы перестали работать. Я хочу лепить историю, как снег… Видимо, я не прав, сунусь туда и проиграю всем этим акулам. А вот хочется, и всё!» У него также на пути особый ритуал инициации, включая клыки овчарок, которые чуть не изорвали его по дороге с дачи.
Это шаргуновское желание «лепить историю, как снег» вполне соотносится с фразой Петра о том, что «всё на свете рифмуется». Главное, чтобы этот снег не трансформировался во всё те же «градины беды».
В повести расстояние до смерти водителя Василия не плоскостное, а многослойное. На уровне природном появляется образ-символ леса. В недолгом сидении с Петром и в разговоре по душам в лесу автор-герой ощутил процесс постепенной растворенности в этой природной стихии: «Я смотрел на Петю, и мне чудилось, что мы, как и мусор, раскиданный здесь, – продавленная пачка сигарет, бутылка из-под пепси с коричневыми разводами внутри, желтая и измятая газета, – мы тоже невидимо и незаметно превращаемся в часть леса. От мусора лес не терял своей сакральности, присваивал эти внешние предметы и бросал на них очищающий отсвет, но в нем накапливалось отчуждение».
Герой повести «Как меня зовут?» Андрей Худяков швыряет Евангелие на свалку мусора рядом с лесной тропинкой к поселку. Оно падает на консервную банку. На другой день книгу подняла и прижала к груди Таня…
Это отчуждение накапливается к вечеру, когда лес становится чужим, к его «смолистой свежести… просилось слово “жестокость”». Он становится зловеще антропоморфным, возникает ассоциация с волосами молдаванки-цыганки Наташи: «Лес подобен волосам древнего человека, моего далекого предка, свидетелем ему были разве что вечные звезды. Лес – как волосы, длинные и густые. От них идет волна ужаса. Льет дождь – лес тяжелеет и намокает, сырая волосня душегуба. Ночной лес зловещ безупречно. Лес и тьма – спутанные волосы в сочетании с черной кожей каннибала. Страшно и сладко узнать в нем себя. Так собака вспоминает в себе волка». Блуждание в лесу – страшное, это и обретение себя темного, срифмованного с бесами.
На уровне мистическом мир становится преисполнен нечистыми проявлениями. Супруге Ане всё мерещатся на даче бесы и бесовское, связанное с темным лесом. Сам автор подозрительные проявления инфернального видит в няньке маленького сына Наташе, темные волосы которой рифмовались для него с лесом.
Андрей Худяков боялся темноты с детства. Темнота – угроза, загадка, в которой может поместиться и вурдалак, и серенький волчок. Тьма связывает и с могилой, там темно.
Сам автор говорит о полученной еще в детстве прививке против чудес: «Вокруг были люди верующие, которые каждую секунду обнаруживали чудо. Так моя вера быстро скисла, и сплю я как младенец». Он рассказывает только об одном явлении чудесного: стихи младшей сестры Бориса Пастернака Жозефины в перестроечном журнале «Огоньке», в которых он, будучи ребенком, уловил «старушечью жажду омоложения» (подобной старухой из страшных сказок был и сам «Огонек» тех разломных лет). Потом призрак Жозефины периодически являлся ему в кошмарных снах, пока он не повзрослел в 1993 году, а она не умерла.
В этом образе юный Сергей почувствовал нечто ведьминское. Это была его детская баба-яга – посредник между миром мертвых и живых, а для ребенка – сама смерть. Герой повести «Малыш наказан» Локотков вспоминает как в пять лет его посещало видение: во время дневного сна вначале к нему приходит девочка с косичками и ложится под одеяло, а потом – ведьма: «ЭТО КОНЕЦ. У мальчика сердце заходится стуком».
В детстве герою повести «Как меня зовут?» также запало в душу имя Жозефины Пастернак, услышанное от взрослых. Это «леди-наоборот» – «похитительница-мумия, заманчивая, улыбчиво-загребущая, выдвинулась в полярном сиянии и перезвоне аметистовых побрякушек». Через абзац возникает образ Бабы-яги и детский кошмар. За 13 лет до рождения Андрея его мать тоже преследовали в кошмарах волчьи клыки и бесы, обещавшие головокружительную карьеру сыну, если она будет с ними. Но после было крещение.
Прививка против чудес хоть и была, но она-то и подстегнула интерес к чуду. В «Книге без фотографий» Сергей пишет, что бабушка, которая приехала к ним жить из Екатеринбурга, в числе прочего рассказывала «о колдовстве, порче». Она знала, о чем говорила, ведь до войны польский колдун навел порчу на деда, который пришел его арестовывать. Потом тот собирал всю родню, чтобы расколдоваться. Рассказ об этом содержится в повести «Ура!». Там же он вспоминает о том, что его отца во время переезда в войну матери пришлось оставить на сутки у бабы-яги в таежной избе. Тогда они «еще встречались, невымершие и недобитые». Мистическое и чудесное вполне вписывается в шаргуновскую картину мира, составляет часть реальности.
Или, к примеру, Ульяна, подруга Петра, говорит, что перед сном всегда читает молитву, которой ее научила бабушка, через которую она рифмуется с ангелами: «Ангел мой, пойдем спать со мной! А ты, сатана, отойди от меня! От окна, от дверей! От постели моей!» (эту же молитву читала бабушка героя повести «Чародей»).
На уровне животном в повести проявляется противопоставление кошек и собак («Иногда мне кажется, что борьба ангелов и бесов – это борьба кошек и собак»). Автор вспоминает кошку Пумку, которая гоняла всех соседских собак. Сейчас этой кошки нет и его некому защитить от собачьих клыков.
«Я уходил от них, уплывал с этого гиблого места… На станцию – и в город. Сделал шаг, другой – свобода нахлынула. Я удалялся, забыв обо всем, даже о ребенке. Свобода вела вперед и вперед, и, разрывая грудью духоту, я подумал с удовольствием, что долго сюда не приеду!» – этот восторг Сергей ощущал перед нападением овчарок-бесов. Почувствовал свободу, чтобы ощутить клыки «ада райской местности»: «Голая дорога, ни души, утренний нектар пустынный. Еще укус». А ведь впереди ждала не только свобода, но и то новое, вкус к которому всё больше ощущал: важная встреча, открывающая двери в политику. Ее пришлось отложить. Хотя, вполне возможно, две напавшие овчарки спасли его от акульих зубов или показали предстоящие перспективы. Серьезно пострадал и Петя, когда в темноте погнался на Ульяной – разломал пополам велосипед и повредил руку.
На уровне человеческом Василий, широко шагая, движущийся к смерти, противопоставлен Наташе, жадной до жизни. Когда «расстояние до смерти», ведущее с собой череду несчастий, было отмерено – Вася умер, то и на няньку Наташу, исполненную витальных сил, герой уже смотрел иначе. Увидел в ней заботу о его сыне, оплот жизни – через год она родила двойню. Чуть раньше о ней писал: «На свежем воздухе под запахи леса работал ее гипноз хозяйки». Она его бесила. От нее, как и от леса, он ждал подвоха.
В Наташе слишком много природы, живого. Она – «агент природы», а в природе жизнь и смерть идут под руку. Автор-герой говорит жене: «Знаешь, почему в Югославии была такая кровавая резня? Почему кровав Кавказ? Там слишком много природы. Селяне, живущие в одном ритме с природой, пустят ножи в любую секунду в любое мясо. Без сомнений. На фоне лугов, лесов и гор их движения слепы и точны, как сама природа. Они различают душок жертвы и опасную вонь сильного. Вместе с природой они любят цветущее, румяное, дикое, громкое, хамское, напористое – всё, в чем весна и лето. Отвергают сдержанное и рыхлое, ледяное и плаксивое, разорванное и рассыпанное, желтое и бледное – осень и зиму. Быть как весна, как лето! Особенно это относится к женщине. Женщина, как земля, должна быть податлива и плодоносна». В ней есть что-то инфернальное, и этим она напоминает героиню повести «Малыш наказан» Полину с ее зверской красотой.
На уровне атмосферном, природных явлений солнце, свет естественно противопоставляются темноте. Духота – свободе, дождю, который вполне может преобразоваться в град, несущий беды. Шаргунов описывает тревогу, которая исподволь нагнетается в воздухе, наэлектризованном постепенным приближением смерти.
Путь до смерти начинался с жары в пробке, когда «солнце стояло высоко». «Солнечный огонь» рифмуется с «грубым языком» Наташи. Кстати, ощущение жары, липкого, будто инфернального пекла есть и в романе Захара Прилепина «Черная обезьяна».
«Новое побеждало. Мир источал энергию духоты, волю к насилию. Мир напрягся, словно силач, который, обливаясь липким потом, вот-вот поднимет свинцовую штангу, вытянет до небес, и грохнет оземь, и разревется счастливо и жалобно под шквал аплодисментов и слепые вспышки». Дождь медлил. Но в этом уже есть мучительное преодоление пути к смерти. Умирает Василий, а с другой стороны – через год Наташа, к которой шофер в последнее время не испытывал теплых чувств, родила двойню. Так же «вызревал и креп мой сын» – этими словами завершается повесть. Обновление произошло и в жизни автора, он вошел в политику, есть надежда, что рано или поздно станет лепить историю, как снег, который не растает, не окажется иллюзией, и духота пройдет. Новое побеждает.