Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 48)
«Довели страну до белого каления. Вот и горим!» – прокомментировал происшествие Брянцев. По его мнению, всё происходит из-за развернувшейся стихии хаоса, когда «разболталось всё», стал отсутствовать контроль, порядок, нарушился весь строй жизни.
Этот хаос отражается во всем, начиная с того, что возникла привычка мусорить, и до жесткого разделения: одни вверху сидят и «наши денежки мусолят», а другие внизу под землей чинят трубы. Туда же, под землю, уходят люди, бомжи, отчаявшиеся, не вписавшиеся в новые реалии, смирившиеся с судьбой, чтобы свести счеты с жизнью.
По мнению Виктора Брянцева, «политика – это жизнь!». Он надеется вернуть Союз. Считает, что народ надо будить, хотя бы через раскурочивания прогнивших труб под землей. Бить по ним в набат, как в колокол.
Виктор – победа. Виктор – «Ура!».
Сам Брянцев тоже родом из переломного года – 1953-го, года смерти вождя народов. За пятьсот лет до этого рухнула Византийская империя – знаковое событие, определившее всю последующую российскую историю. Его детство потом зеркально отразилось во внуке Петре, который тоже вырос без отца.
Отец Виктора Брянцева попал под поезд, он был «чудной». Такой была и его смерть. Он «выеживался», шел по рельсам перед поездом, потом свалился и умер. Разве не поезд истории потом подрубит жизнь самого Виктора?
В детстве он «сидел над чертежами снегохода и мечтал соорудить космический корабль». Позже эти мечты воплотились. В школе к нему чуть было не прилипла кличка «Святой» – по крайней мере это слово написали у него мелом на пиджаке. Своей дочери, которую посетил «вирус смерти», он рассказал о смысле жизни, который, по его мнению, состоит в борьбе. В борьбе за правду, а «высшее назначение человека – борьба за других людей».
«Валенок, ставший космическим спутником», – пишет Шаргунов об отце героя повести «Как меня зовут?». В какой-то мере это характеристика того поколения.
Общее место, что это было поколение наивных советских людей. Причем этот наивный утопизм, к концу 1980-х годов исчезнувший у одних, у других только усилился. Люди ощутили свою причастность к истории, к тому, что должны в ближайшее время построить новый лучший мир, основанный на нравственных принципах. Они на самом деле начали верить в утопическое царство нравственности и справедливости на земле, крушили коммунизм из-за вскрывшейся несправедливости. Всего-то и надо скинуть ярмо коммунистов, которые якобы эту нравственность держали под спудом, извратили ее.
Этот утопизм сквозит как в сочинениях генсека Михаила Горбачева, так и у духовных авторитетов того времени – Андрея Сахарова, Дмитрия Лихачева, Даниила Гранина – все они отчаянно рассуждали о нравственности, культуре и обществе. О той самой правде, в которой сила. Можно даже сказать, что именно в последние годы СССР стал большой утопией, которая питалась сказочно-романтическими грезами.
В «Книге без фотографий» Сергей пишет, что «советские родители были сами как дети» с наивными и светлыми лицами. И вот теперь, осенью 1993-го, детство окончательно завершилось…
Важно отношение к простому человеку в то время, которое сейчас кардинально изменилось и воспринимается крайне утопическим проектом. Вот, к примеру, тот же Дмитрий Лихачев в небольшой статье 1989 года «Культура, нравственность, общество» пишет о том, что свойством всего народа должна стать интеллигентность. Не особой касты, отмеченной печатью избранности, как мы сейчас это воспринимаем, а всеобщим, так же как в свое время устанавливалась и всеобщая грамотность: «В конечном счете интеллигентными должны стать и рабочие, и крестьяне, и все служащие от самых мелких до самых крупных… Для этого нужно, чтобы каждый осознал свою полную причастность к культуре, ощутил в себе достоинство человека…»
Новые реалии всё это перечеркнули: простых людей буквально отстранили от культуры, объясняя это в том числе тем, что пропал интерес к тому же чтению. Да и достоинство человека, которое взбурлило на излете советского строя, было растоптано. Какое достоинство может быть после 1993-го? После того, как отцы семейств стали буквально побираться из-за тех же невыплат зарплат, да и много еще из-за чего. В тот момент было перечеркнуто будущее, поставлен крест на утопии, люди стали жить одним днем и этот день клясть. Об этом одном дне можно много прочесть в ранних рассказах Романа Сенчина.
В своей небольшой статье «Кровь и березы» Сергей вспоминает знаменитый расстрел рабочих в Петербурге, который был назван «Кровавым воскресением» и положил начало первой русской революции. Об этом событии сейчас стараются забыть и не вспоминать, ведь многим проще всё свалить на большевиков и сказать, что кровь принесли они. По Шаргунову выходит, что этот расстрел был «гримасой капитализма»: «Воскресный день, усеянный смертями, – что это было? Гримаса капитализма. Того, который в России обернулся болезненным отчуждением просителя от карателя, детской обидой и звериной злобой». Тогда так же, как в 1993-м, завершились наивное детство и вера в справедливость власти.
Эти «гримасы» он видит и в наше время: «Пора понять, что тот странный “уклад”, в котором насилуют страну порочные и чванливые чины, – есть смерть народа не только физическая, но и духовная. Мы близимся к лидерству по количеству убийств, потому что народ опустился в самую гущу уголовщины. А причина уголовщины – чуждые волчьи законы: лишь бы урвать кусок…» Подобной «гримасой капитализма» был и расстрел парламента, массовая гибель людей на улицах Москвы в 1993-м. Эти кровавые дни так же кардинально изменили последующую историю России.
Противовес Виктору Брянцеву в романе составляет Игорь – супруг сводной сестры героя Лены. Он приспосабливается к новым реалиям, ездил в Японию за машинами, ведь, по словам его жены, «время такое: только богатеть…». Сам он говорит, что не зевает, хватается за любые возможности. В противоположность ему «совки всему верят. Стадом идут» – бездельники и болтуны. Похож на Игоря и сосед Брянцевых по поселку – новорусский ювелир Янс. У него здесь дворец с «золотой» крышей. Незадолго до гибели он пришел к Брянцеву с бутылкой, говорил о рэкете, который обложил его данью, о том, что могут убить и вокруг идет настоящая война. При этом, пряча пистолет в штаны, он хвалил свободу, ради которой он рискует. Говорил о том, что все люди сейчас – хворост, призванный сгореть для будущего: «Потом, потом… не скоро, в двадцать первом веке…» Он ощущал, что сам подготовлен на заклание. Ради чего? Сам не мог на это ответить. Не ради же свободы-возможности иметь «золотую» крышу?..
Но вернемся к роману. Он обрамляется майскими событиями 2012 года, протестами на Болотной, в которых будто слышатся отзвуки исторических событий осени 1993-го. Молодой человек Петр Брянцев – внук главного героя романа – выходит на станции метро «Октябрьская», чтобы попасть в пучину «массовых беспорядков», где он был схвачен и посажен в автозак. С этого момента начинается основное повествование, и читатель попадает в октябрьскую Москву 1993 года, погружается в историю семьи Брянцевых, в то время, когда дед и бабка Петра оказались в гуще событий, правда по разные стороны. Отсюда и первоначальное название книги «Война в Москве».
Во втором издании романа «болотную» историю Петра в прологе Шаргунов опустил. Как оказалось, буквально через некоторое время вовсе не те события стали зеркалом 1993-го. Дальше произошло другое, главное – Крым, Донбасс. Именно там мог оказаться внук Виктора Брянцева, именно там он мог услышать настоящее эхо тех событий, увидеть настоящих людей. Подлинный постскриптум 1993-го обозначился в 2014 году, когда вновь проявилось серьезное разделение общества.
У Шаргунова 1993 год – это не только переломное событие, особым образом повлиявшее на историю современной России, но в первую очередь история обыкновенной советской семьи Брянцевых: Виктор, Лена и их дочь пятнадцатилетняя Таня, которая понесет в себе семя новой России.
Живут Брянцевы в сорока километрах от столицы в дачном поселке, родители работают в «аварийке» в разные смены (в этом же поселке находится и дача Шаргуновых, она фигурирует и в других его произведениях, например, в повести «Вась-Вась»). Сюда их привел надлом в течении советского времени, разрыв в понятной и предсказуемой личной биографии.
До этого Лена Брянцева работала в Минобороны, теперь сидит на телефоне и принимает заявки. Виктор, перспективный технарь, теперь починяет трубы под землей. В свое время он из лаборатории, где приложил руку к луноходу, перешел мастерить приборы наведения, получал премии и грамоты, а в итоге оказался в той же аварийной службе ремонтником. «Внутреннее беспокойство» заставляло его менять работы, даже несмотря на симпатии к нему начальства. Раньше космические, лазерные приборы делал, а теперь ушел под землю, будто червяк – латает расползающуюся по швам инфраструктуру уходящей в небытие империи.
Мощный физически, перспективный Виктор от невостребованности заболел политикой (в те годы ее чары покорили многих), разглядывал небо из самодельного телескопа, который смастерил из консервных банок. Повторял слова Ленина: «Всё сгнило, толкни и развалится», которые характеризуют общее ощущение того времени, витавшее в воздухе. Прозвище его – «ватный богатырь». «Большой, да силенок не ахти», – сказала как-то жена. Практически персонифицированный образ страны – колосса на глиняных ногах, как называли ее недоброжелатели.