Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 50)
Шаргунов пишет, что перестройку Брянцевы практически не заметили, ГКЧП приняли равнодушно, роспуск Советского Союза не почувствовали. И под занавес Виктор во время болезни подсел на телетрансляции съезда. Подруге жены Иде Холодец, которая порекомендовала такую альтернативу латиноамериканским сериалам, он задал важный для него вопрос: «На чьей стороне там правда?» У нее выходило всё просто: «Ельцин ведет Россию вперед, а съезд тянет назад». Чтобы самому ответить на него, Виктор окунулся в телевизионные трансляции. «С декабря 92-го в жизнь Брянцевых вошли новые персонажи, чьи фамилии, лица, поступки и слова Виктор стал знать, как болельщик, кого-то одобряя, кого-то ругая». Эта телевизионная картинка разделяла, разводила по разным сторонам родителей: Лена за Ельцина, Виктор за парламент. Усиливала переживание одиночества их дочери, которая чувствовала себя заброшенной. Между ней и родителями разрастается ров, как между старой и новой страной.
Виктор разрывается между личной жизнью и бурлением становящейся истории, между любовью и политикой. «Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь», – повторял герой, верящий в эту самую любовь, но «душа рвалась отсюда». С одной стороны, «надо выкинуть из головы… всех этих людей у подъездов, костров, на баррикаде», но «не получалось». Виктор рвется туда, где вершится история, чтобы ощутить свою включенность в нее. Здесь он «ощущал, что попал в какое-то новое измерение жизни, в котором одно связано с другим, и всё важно». Он надеялся, что в этом измерении произойдет чудо – откроется мостик в бессмертие. После баночного телескопа он взялся за изготовление самострела…
Политика поглотила взрослых, родители ввязывались в бесконечные споры, которые в итоге привели их на разные стороны противостояния. Война разворачивается в Москве, война происходит и у Брянцева с женой. Произошло всеобщее отравление войной. «Вроде вместе, а вроде воюем», – говорит Виктор. На пике октябрьских событий он поехал к Останкино, по пути встретил молодую женщину, похожую на его жену, а в это время Лена собралась на Тверскую поддерживать Ельцина…
В те октябрьские дни наиболее остро проявилось разделение общества. В какой-то момент почувствовалось давнее деление на белых и красных. Всплеск гражданской войны, которая дальше до поры перешла в стагнирующую стадию. Ее не пытаются излечить, а, наоборот, периодически обостряют, используют. Как ни странно, раздрай выгоден новым реалиям, они из него произошли. С одной стороны, «настоящие интеллигенты». С другой – «бешеные обезьяны», осуществляющие «мятеж против здравого смысла». Бунт черни с «сумасшедшими идеями». Именно там прозвучало: «Уничтожим красного дьявола. Дайте нам оружие, и мы раздавим гадину!» При этом люди интеллигентского лагеря, пришедшие по призыву Гайдара на Тверскую, понимают, что «народ не наш». Так и Лена воспринимает, что с одной стороны «благородные люди», а с другой – «дубина», ее муж. В гневе Лена обзывает его «ватным богатырем», а потом «совком».
Как-то Виктор раскрыл дочери свою «скромную» мечту, которая напоминает учение религиозного философа Николая Федорова: «Желаю воскресения всем, кто когда-либо помер». Собственно, обессмертил его внук, который через двадцать лет также вышел на улицу, влился в протест. Сын Тани Петр Брянцев пишет из Матросской Тишины, что деду повезло «участвовать в таких бурных событиях».
В какой-то мере поколение Тани, которая была в те годы совсем подростком, можно считать потерянным. Она, кстати, почти ровесница самого автора. Для него это был этап взросления, для нее – потеря девственности, зачатие ребенка, вхождение во взрослую жизнь. Отличная иллюстрация – случайный отец Петра, местный двадцатилетний отморозок Егор Корнев, который в итоге сгинет после совершения «мокрого» дела. В 2012 году двадцатилетний Петр уже совершенно другой. Он ближе к своему деду, думал о нем, о его судьбе с детства, хотя никогда и не видел. Возможно, в нем есть искра бессмертия, перешедшая по наследству.
«Победа» – слово, сопровождающее прорыв, будто эхо из прошлого. Это слово слышал Виктор, восторг от него ощутил и Петр. «Девяносто третий» – пароль, который поймал Петр из разговора двух мужиков, они вспоминали взятие моста. Оказалось, что в 1993-м они были по разные стороны, но оба за Россию, а теперь соединились. Об этом единстве мечтал Виктор Брянцев. «Вам надо вместе… всем… всем… Иначе глупо будет. Вы вместе, а у вас война. Это так у меня с женой», – говорил он защитникам Белого дома.
В многолюдье Виктор преодолел свой индивидуализм, свою «ватность»: «Почувствовал, что не совсем себе принадлежит, он стал частичкой стихии, которая его не отпустит». В сражении «он чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать». Ватных ног уже не было. Было чудо.
В той же беседе, опубликованной в «Нашем современнике», Сергей сказал об этом чуде: «Это не только советская история. Это русская история. Ожидание чуда – это русское. Это отразилось в его странной любви к жене. Даже в его подозрительности, в том, как оказывается увлечен вдруг происходящим в стране, и тем, что он, сорвавшись из дома, едет туда. В нем есть адекватность, нормальность. Если бы немного обстоятельства сложились иначе и жена по-другому вела, наверняка бы он остался дома, как и огромное количество русских людей, которые всегда были на грани. Кто-то сорвался, перешел эту грань, и их много среди погибших. Я видел эти лица, их биографии читал. Обычные люди, которые вдруг срывались и попадали под пули снайперов. А большинство-то осталось дома. Собачатся с женой или решили выпить лишний стакан, посидеть у телевизора, сжав кулаки. Он мог быть в этом большинстве, но он всё же примкнул к меньшинству тех, кто сорвался и ринулся в бой.
Ожидание чуда было свойственно всем людям, которые выходили тогда на улицу. 3 октября – для кого-то это день погрома, а для кого-то – праздник чуда. Это прорыв гражданами всех несметных оцеплений, это освобождение парламента людьми, которых избивали столько дней. Это ощущение победы. Это незабываемое чувство, о котором говорят те, кто был тогда там, когда массы освобождают других, бывших за колючей проволокой и подвергавшихся круглосуточному террору, когда те и другие, замученные, начинают обнимать друг друга, думают, что наконец-то они победили. Вот оно чудо: безоглядное. Неизвестно, что впереди, но понятно, что впереди нечто сказочное».
В романе «1993» Шаргунов показал полифонию мнений, разных точек зрения, всевозможных течений, из которых состояло общество. Он избежал опасности превращения текста в агитку, листовку. Как сказал бомж, в прошлом профессор: «Патриоты – идиоты, демократы – дегенераты». Принадлежность к какому-либо течению не имеет никакого значения, это разбивает общий поток, вносит в него хаос, превращает в нечто мультяшное, ненастоящее. Именно «мультяшное» ощутил в какой-то момент Виктор во всем происходящем. Брянцев не примыкает ни к кому, он сам по себе. Идет, прислушиваясь ко всем, к людскому многоголосному морю в поисках своего бессмертия, но находит в итоге инсульт, как и та прежняя страна, которая окончательно погибла тогда на улицах Москвы.
Виктора тянуло в гущу событий. Он понимал, что там творится история. Кстати, по этой же причине пришла туда и Олеся, с которой он столкнулся в автобусе, ехавшем на штурм Останкино. В свое время он оставил на Луне отпечаток своего пальца. Теперь хочет полностью причаститься истории, весь без остатка.
Ощущение истории, которую буквально творит народ, притягивало к себе, как магнитом. В этом был смысл – преодоление ограниченности временного отрезка земного существования. Отстранение людей от истории – лишение их бессмертия. Без этого жизнь – «одно серцебиение гребаное».
Октябрьские события были для Брянцева давней мечтой. Той ситуацией, в которой он мог бы себя проявить, ощутить возможность чуда, прикоснуться к истории. В этом он чувствовал свое предназначение, свою судьбу, начертанную в победительном имени. Убегая из дома на баррикады, он проговаривает своей дочери: «Я всегда хотел себя проявить. Мечтал, мечтал, но зевал. И вот… Я же не только политику полюбил. В эти дни мечта моя ближе. А кто на улицу пошел? Простые парни. Они бессмертие чуют». Убегал босой, как те правдоискатели, которые исходили всю Русь в поисках главного.
Уже вскоре Виктор в схватке с омоновцами «заорал освежающее “ура”», на улице недалеко от высотки МИДа увидел вывеску «Богатырь». Ринувшись с бой, Виктор вспомнил слово «Ре-во-лю-ция!» и разрядил свой самопал. Он «чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать». Рядом с Виктором перед мэрией были писатели: деревенщик Василий Белов и неистовый модернист Эдуард Лимонов.
Эйфория, восторг победы сменяется ощущением детскости, мультяшности всего происходящего. Виктор стал ощущать себя ребенком, который что-то выкрикивает, вспомнил детскую песенку про Буратино. Деревянный герой, бунтующий против Карабаса.
«Праздник непослушания» и «детский сад на выезде» – охарактеризовал ситуацию журналист «Эхо Москвы» во время штурма Останкино. Это было последнее проявление наивного, искреннего, детского. Дальше пошло неумолимое взросление – под пулями. Людей загнали обратно в состояние ватности. «Беспомощным, ватным» себя почувствовал Виктор, когда у него случился инсульт.