Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 45)

«Каков ты с первого своего взгляда, таким и будешь, пока не закроешь глаза в последний раз», – вспоминает в повести «Вась-Вась» Сергей Шаргунов мысль, возникшую при первом взгляде на сына во время выписки из роддома.

Собственно, весь бег нацелен на чтение будущего, но когда такая возможность предоставляется, интерес пропадает, оно перестает быть заманчивым и притягательным: «Через час, например, я буду на волосок от смерти и всё же спасусь, а однажды не спасусь». С другой стороны, бег – почерк, написание этого будущего, которое на самом деле многовариативно. Тот же лист лопаты дворника – чем не судьба?

Фотографии выстраивают план, карту жизни, вот почему по ним и можно прочесть судьбу, увидеть ее отсветы, знамения.

«Я хочу разгадать план, задание своей жизни», – пишет Сергей в главе «Воскресенки». С этим разгадыванием связан и поход в политику из литературы. И шепот ветра, призывающего идти в литературу. И поиск правды, и поездки по стране. Пристальное внимание ко всему, откровение о тебе может раскрыться и в случайном, в мимолетной встрече, взгляде, детали, ведь всё это не случайно, всё – карта: «Всё мне кажется, что простой и случайный человек может что-то очень важное открыть. Всё время кажется: вот-вот подует ветер, перелистнет страницу – и откроется новый разворот – ошеломит яркостью кадров». Эта перспектива – покров тайны, который может приоткрыть, или знание, о котором может нашептать ветер. Ведь когда ты бежишь, он только усиливается, он чувствует тебя своим. Ты становишься с ним одним.

Чтобы найти ответ на вопрос «как дальше жить», анализируешь прошлое: были ошибки или всё было правильно и честно, и «невидимые фотографии» в перспективе сложатся в цельную картинку. Фотография состоит из многочисленных точек. Жизнь – из кадров, из вспышек. Чем она активнее, чем ближе к формуле «Утро – пробежка», тем их больше.

Оглянулся назад и бежишь дальше. Всё делал правильно: «Давний детский контраст – попович среди пионеров – был правильным. И моя внезапная тоска по советскому среди налетевшего пьяного времени – правильной была. И поход был верным в литературу…». И женитьба, и уход в политику, и проигрыш, и путешествия, в том числе на войну, и одиночество… Ведь «этот мой альбом с невидимыми фотографиями важен кому-то невидимому».

Книга завершается посещением деревенского кладбища, где «последний крестьянин» Володька становится его проводником. Его встречал Сергей, когда гостил у Прилепина на Керженце. Володька вел, будто «листал передо мной альбом мертвецов». У каждого из них был свой последний кадр: кого-то придавило дерево, кто-то стал утопленником, кто-то, как дед-«клоун» в трусах из красного флага, плясал да так и умер. Люди так и остались в этих кадрах, запечатленных в памяти.

Глава «Над трупами ровесников» – предпоследняя в повести «Ура!». Перечисляя смерти своих знакомых, Сергей пишет: «Сводят меня с ума темные могильные тайны. Кости в земле – как они там? – мучат меня не меньше, чем астронома звезды в небе». Могила связана с тайной, загадкой. Темнота. Она пугает и привлекает. Это всегда вопрос: «Где я? Что со мной?» («Как меня зовут?»).

Рецепт «последнего крестьянина» на вопрос «как жить-то?» был в стиле повести «Ура!»: «Мышцу качай! Отжимайся. Бегай…» Всё это «дня начала». Нужно быть готовым к бегу, как только он прекратится, будет снят твой последний снимок, который зафиксирует тебя неподвижно.

Обретай собственную волю, «напрягай мышцы, сам себя завоевывай» – постулировал герой повести «Ура!». Иначе сам будешь завоеван и порабощен, будешь жить не своей, а чужой жизнью.

Угадывание плана жизни – это хорошо. Но он ничто без твоей натренированной мышцы. Поэтому беги, Серёга, беги!

Клубок смерти, расплетенный в жизнь

«А если я возьму и напишу книгу о смерти, о сути суеты… что?» – оставил запись в своем дневнике Андрей Худяков, герой повести «Как меня зовут?» Ведь кости в земле, что звезды на небе. Такая книга о смерти появилась – повесть «Вась-Вась», на мой взгляд, одно из лучших произведений Сергея.

Герой повести – 38-летний русский богатырь Василий, который три года жил с семьей в Штатах, где работал в компьютерной фирме. Жил припеваючи, пока ему не приснился «русский иконописный Бог», и после вера не стала утягивать его в «молитвенную бездонную глушь». Вернулся и стал работать алтарником и шофером при храме, где служил отец автора повести. Потом на него нахлынула болезнь, он заболел раком кожи и скоропостижно скончался. К слову, Василий в чем-то схож с другим шаргуновским богатырем – Виктором Брянцевым из романа «1993», только того утянуло не в молитвенную, а в политическую глушь расколотого общества. Да и действие романа о грозных октябрьских событиях проходит, в том числе в том же подмосковном поселке, что и повесть.

«И вот пришла пора помирать» – с этой фразы в повести Шаргунов рассказывает историю постепенного погружения в стихию смерти, приближения к ней. Описывает дыхание Танатоса. «Смерть-то она, милые мои, жизнь красит. Зря вы так против нее… бунтуете…» – сказал инвалид в рассказе Юрия Мамлеева «О чудесном». Причем не только красит, но и проясняет, делает ее многомерной, наполняет смыслами.

Василий повез автора-героя вместе с приятелями Петром и Ульяной на дачу, где ждала жена с сыном-младенцем. Дом этот на лето предоставил сам Василий. С начала этой поездки в повести и рассчитывается «расстояние до смерти водителя». Особое «изнаночное время», которое перевело на «непостижимый уровень несчастья, в невидимую тучу, беременную жгучими градинами беды».

В изнаночной реальности, в которую автор погружает читателя, мир преисполнен знаков, символов, намеков на дальнейшее развитие реальности. От сумасшедшей брошенной колли до найденного на участке пионерского значка («Интересно, зачем он воскрес? Неужели могут вернуться пионеры?» – этот вопрос озвучил автор-герой). Или вот к примеру: «Судьба страны в зеркале пруда… – подхватил я. – В перестройку пересох. В застой подернулся ряской. В оттепель вышел из берегов».

Изнаночная реальность – это не перевернутая реальность выверта, не что-то деструктивное, а те незримые швы смыслостроительства, которые скрепляют и выстраивают воспринимаемую нашими органами чувств картину, которую мы чаще всего воспринимаем как стечение обстоятельств. Не видим в ней провиденческого, воспринимаем только частные явления вне их связи, а если и пытаемся установить, то в духе вульгарной искусственной компаративистики.

Мир обретает осмысленность, это не хаотизированная и бессмысленная свалка всевозможных вещей, а текст, который необходимо научиться читать. Шаргунов пытается ухватить за ту или иную его ниточку, чтобы начать распутывать весь клубок. В этом заключена своеобразная герменевтика жизни. Автор передает ощущение слитности и нераздельности мира, взаимосвязанности и взаимообусловленности различных его проявлений.

Сюжет повести предельно прост, но он разворачивается вглубь, развертывает кристаллическую онтологическую решетку, на которой держится наша реальность. Шаргунов чувствует и рассматривает целокупное бытие, где нет и разделения времени: настоящее будто соседствует с прошлым, они идут параллельно. Прошлое постоянно высвечивается в настоящем, прорывает его, расцвечивает новыми красками.

Этим оправдывается и «новый реализм», провозглашенный автором, ведь это не только поверхностная плашка эмпирики. Через понимание видимой реальности, ее структуры можно проникнуть вглубь и прочесть сокровенное. И с этим следует обращаться крайне осторожно. Учиться чутко видеть, слышать, обонять, быть внимательным ко всему, иначе клубок реальности моментально спутается и превратится в паутину. Так выстраивается мистический реализм мамлеевского типа. В отличие от Сенчина Сергей любит метафизику, прислушивается к ее потокам, он везде видит проявления мира иного, определенные сигналы, в которые нужно уметь вчитываться, чтобы понять их провиденциальный смысл.

Когда автор с Петей шли из магазина и завернули в лес, приятель сказал, что «всё на свете рифмуется». Он физик, ставший поэтом. Познал законы физического мира, теперь силится прикоснуться к сокровенному, к той сфере, где буквы физики перестают работать. Петр проговаривает теорию относительности: «Е равно эм це в квадрате. Ничего не пропадает! Формула природы. Она нас главнее. Не мы решаем – она за нас! Всё на свете рифмуется! Она подстрекает, она и казнит».

Так и авторское «я» – это не зацикленность на себе, не карикатурный нарциссизм, а средство познания внешней физики через себя, чтобы дальше двинуться по пути к поэзии, пробудить ее в себе. Вопрос в том, с чем срифмуешься, какой выбор сделаешь среди законов природы. Соединишься в рифме с ангелами или бесами.

Вокруг плотные жернова жизни и смерти, незримая, но иногда в виде знаков, символов проявляющаяся в эмпирии, брань ангелов и бесов. Через это сито и проходят муки рождения нового. Выбор пути, твоей новой рифмы.

Вот, к примеру, тот же Петя рассказывает автору-герою о своей эволюции из физиков в поэты: «Я рождался заново! Так змея старую кожу долой… В свежей коже ей больно и неловко. Стыдно. А старая сама слезла. Дернулся – на тебе уже новая! Старая умерла. Может, и ты теперь умрешь. Но к старой нет возврата! Чувствуешь – так надо. Организм требует. Это во спасение!» Петя говорит и про «волю природы» к этому обновлению – особому обряду инициации, где ты пан или пропал. Василий не смог переродиться, скинуть кожу и посинел от рака. Так он торопился к Богу, а Он его зовет «Вась-Вась». После того, как русскому богатырю приснился «русский Бог», Вася устремился в смертельном вихре движения к Нему («Может, он так Бога любит, что бежит к нему вприпрыжку», – предположил автор). Вихрь этот имел и побочные эффекты, он разбрасывал несчастья – «градины беды».