Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 31)

Логика понятна: целеустремленный комсомольский лидер со временем выбьется в партийные бонзы и станет большим начальником. Критики, по всей видимости, буквально поняли откровения главного героя книги Локоткова о духе вождизма, который был присущ ему в детстве, а также о его снисходительном отношении к людям. Литературные конспирологи изначально стали подозревать в самом Сергее потенциал начальника-вождя, через этот свой образ и воспринимали его, намекая, что в литературе он не всерьез и не надолго. Но намекали осторожно, без откровенных нападок, а то мало ли что в перспективе… Так удобно и так легко всё объясняется, стереотипно: не писатель, а политик, вожак, функционер. Поэтому можно поставить его за литературные скобки, ведь литература для него якобы лишь часть стратегии. Поиграется и дальше полетит.

А может всё проще? Сергей не стайный. Его сложно объяснить с точки зрения мировоззренческого схематизма. Поэтому его и стараются не принимать, как не приняли в свое время Катаева после публикации «Вертера». «Он вломился на системное поле, ни с кем не считаясь, не по свистку, когда еще было нельзя, и оставил позади официально-прогрессивную команду, которая с еще большим негодованием принялась швырять в его старческую спину проклятья… За эту смелую свободу многие – по стайной цепочке – по сию пору не могут его простить», – пишет Шаргунов в биографии своего любимого писателя. Это в полной мере можно отнести и к нему самому. Сергею также не прощают его свободу, отсутствие схематизма и предсказуемости.

Если отстраниться от конспирологических предположений некоторых, от попыток увидеть везде подвох и попытаться беспристрастно вчитаться в текст, то всё будет выглядеть совершенно иначе. Дебютная «поэма», через которую Сергея узнали, говорит о любви, безудержной страсти на грани смерти. Это испытание себя на возможность пройти по этой грани.

«Малыш» начинается с признания: «Локотков – а это я, я, и никто другой!» Это его локоть. Автор как бы сознательно приносит в жертву себя, свой статус, который вполне мог бы быть поднят и над схваткой и доводит свое положение практически до анекдотического.

Локоткову семнадцать лет. Он – «диджей», то есть человек без определенного рода занятий, из неопределившихся в жизни. Таких сейчас называют хипстерами. Он одет в «темно-синее английское пальто зловещего покроя», и этот его прикид можно вполне воспринять за игру на публику.

Поэма – «“сакральная история” моей ненормальной страсти» к роковой и многоопытной Полине. Они делали любовь, они делали «возню». Возились. Причем вовсе не безобидно. Один партнер должен был полностью поглотить другого. Ей нужна была жертва, жертвочка.

Она разыскивала куклу, игрушку. Подобную собачонке с бледно-розовым языком, которую герой посадил к себе на колени, придя к Полине на встречу за сто долларов. У самого Севы Локоткова был «длинный красный язык, который он иногда высовывает». Напомним, дверь ее квартиры, в которую ему приходится барабанить, алая. Этот цвет в «Малыше» играет важную роль. Кровь, которая бурлит и грозится взорваться фонтанами. Цвет подчеркивает именно ту границу жизни-смерти, по которой решился пройтись автор вместе со своим героем.

Полина – звериная опасность. Модная, в нее все влюблены, ее обступали толпы кавалеров. Полина – солнечная, посвященная Аполлону. Освобожденная, освобождающая. Кстати, имя ее происходит от французского «Поль», которое переводится как «маленький», «малыш». Ведь недаром Сергей пишет о ее родственности для героя, зеркальности. В них много похожестей. Так Сева был «поражен одинаковостью его с Полиной поведения», когда втайне наблюдал за тем, как она принимает душ.

Первая «возня» была продолжительной, и они уснули, «как Гензель и Грета в избушке Бабы-яги». Утром она захотела развести его на любовь – посадить на лопату и в печь. Так развертывалась «темная история» с темной Полиной. Она была готова к расстрелу, он отплясывал на «могильных плитах» – ступенях подъезда. Локотков сам подыгрывает Полине, прекращаясь в ее игрушку. Он будто решил проделать над собой эксперимент и полностью потерять себя, стать другим, куском глины, который настырно разминают в руках. Ему любопытно посмотреть, что из него насильственно вылепят и сможет ли при этом он сам остаться собой.

«Я давно уже не в ответе, я маршевая кукла, арлекин я», – бормотал Локотков Сева, сбегая за Полиной по черному эскалатору». Взлетает вверх к алой двери, погружается вниз – в черноту. Сам летит к ее дому-башне, стучит барабанщиком в алую дверь, и «в эту мелодию руки и двери вплелась судьба героя». Дверь отворилась, и он увидел ямочку левой щеки, которая летела к нему, «как пуля». Этакое подобие «русской рулетки»…

Первое знакомство со своей будущей хищницей произошло холодным мартом 1993-го. Это пограничный год для новейшей российской истории. Тогда юный Сева прочел в газете о задержании наркодилерши, преступницы. Совпадение, но тут же он наткнулся у подъезда на сверстника с бульдогом. Парень предупредил, что собака может наброситься, если смотреть ей в глаза. Если смотреть в глаза Полины, то можно окаменеть от любви…

В «Малыше» критик Валерия Пустовая выделяет именно образ Полины. Она пишет, что не может вспомнить ни одного «современного произведения, в котором писатель сумел бы так убедительно высветить в женщине объект поклонения и источник страданий (чаще она вялый статист в повести о мужских слабостях)» («Пораженцы и преображенцы»). Чем убедительнее этот образ, тем показательнее испытание, которое претерпевает герой. Он с первой строчки произведения знал, как его зовут, но дальше пошел процесс забывания себя, трансформация в малыша-игрушку.

При этом сам семнадцатилетний Локотков не был наивно-романтическим плюшевым персонажем. Он пылал духом вождизма. Автор пишет, что «он никогда не рассчитывал на людей и на людскую приязнь. Не ждал понимания. Убил в себе милого беллетриста – повалив, затоптал ногами». Он понимал о несовместимости идеала и реальности, знал, что все «черешни червивы».

Он – разный: «хамоватый и благовоспитанный, безопасный и опасный, бедный, богатый, нелепый, искусный…» Его вид «агрессивно-покорный». Он – «цветок зла, очарованный царевич».

Сам Локотков воспринимает отношения с Полиной, как войну. Ему также нужна была власть. Он также поцелуями коллекционировал девочек, «сажал на булавки». Еще в шесть лет он «патрулировал» со своей подружкой Аней дачный поселок, обклеивая его рукописными листовками «Вся власть нам!», «Мы утроим войну!», «Мы вас взорвем!». Он пылал «волей к насилию», ощущал себя в окружении врагов, с которыми нужно вести войну за власть в стране.

С другой же стороны – подчинение, бессознательная готовность бежать за ней, по любому зову, слушать и выполнять ее приказы. Вот в нем и боролись эти две стороны до необходимого ощущения равновесия акробата, до личного преображения. Скинуть с себя одежду, «кожу, мясо. А скелет выбросить на солнцепек». Похоронить себя прежнего, стать новым – Нелокотковым. Избавиться от восковой фигуры, от декадентской одежды. Он не становится мертвым, он умирает прежний, чтобы преобразиться. Это был его обряд инициации, так он становился новым, мужчиной. Возможно, страсть к Полине и заключалась в жажде узнать себя иного, преодолеть вождя, ведущего бой, и ощутить себя чуть ли не рабом, исполняющим любые приказы.

Когда Локотков ощутил себя куклой-арлекином, в первый раз появляется авторское «я», которое было лишь обозначено в первой строчке произведения. Это он – Сергей – чувствует, что его волосы стали как у куклы. Ему во сне мнится, что он «марширует во мраке, в постели». Он балансирует на грани перевоплощения.

Утром грызет яблочки, выкидывая огрызки в окно, и печатает «невинные стихи». Он пишет о себе: я «злобно вонзаю зубы в яблочную мякоть» – таков его марш за Полиной, за ее яблоком, в черную пустоту.

«Эй, Серега! Ты тут еще?» – в поэму и дальше периодически вторгается голос автора, его «я». Жив ли, не уснул, не потерял ли себя окончательно, перевоплотившись в навязанную роль…

Уже в финале, когда Сева Локотков отделался от своей страсти – взорвался и прежний превратился «в ничто, в воспоминание», – авторское «я» сливается с новым «волчьим Локотковым». Он перестал быть подростком, он вырос, прошел опасный обряд инициации. Перестал своей молодостью привлекать хищную Полину. Теперь ему надо из мертвого мальчика воскресать в мужчину. Так он обретает себя, свое имя, перестает быть подобием плюшевой игрушки с повадками полководца.

В повести «Как меня зовут?» во время записи телевизионного ток-шоу появляется молодой литератор Шаргунов. На галерке он сел выше всех, «прямил спину, выпячивал ура-плечи и мистично потирал брови». Он произнес пафосную и обрывчатую речь, начавшуюся с местоименного возгласа «Я!» и завершившуюся «революцией!» – и прыжком ушел. У того же Романа Сенчина хмурый литератор Роман Сенчин довольно часто эпизодически присутствует в произведениях. Мало авторского «я» – необходимо личное присутствие в тексте. Автор иронизирует над самим собой, нарочито выставляя себя в комичном свете.

На день рождения Локотков подарил Полине черный пистолет – «мартовский аксессуар стреляет громко и с хрипотцой». Подобный пистолет тогда был «моден в адских кругах». Подаренный, он по всем законам жанра должен бы выстрелить, но больше он не появляется, остается всего лишь аксессуаром. О нем напоминает лишь шутка, обман: в финале повести Локоткову позвонил знакомый и сказал, что Полину застрелил поклонник. И дальше – Полинин смех в трубку: «Ее смерть – розыгрыш».