Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 32)

«Может, застрелить?..» – повисает вопрос.

Или вот предыдущий фаворит Полины Илюша Двоечкин – «мертвый мальчик». Его она призвала в свое время, приказав: «Мне нужны подростки!» – и он был «приведен в полон». Позже реального Илюшу Шаргунов видел в гробу и описывает его, ставшего куклой, в эссе «Это веселое имя – “Бригада”». Этот «мертвый мальчик» – будущая перспектива и для Локоткова. Он также попал в этот процесс «умерщвления», и над ним уже «топор занесен».

В повести «Ура!» вместо Полины фигурирует наркодилерша Алиса. Это имя – «липкий клочок помидорины из горячего борща». После того как Алиса бросила героя, он «был мертв».

Полина – ведьма, баба-яга в образе молодой девушки, она пытается выпить молодость без остатка, сделать мертвым, как Жозефина Пастернак в повести «Вась-Вась». Когда Локотков наблюдал за ней в ду́ше, то увидел ее настоящей и поразился ее лицом-мордой, «как у вола»: «Чудовищное, ненавидящее, враждебное».

В Полине есть что-то от Инги Лазаревой – героини повести Валентина Катаева «Уже написан Вертер», которая чуть не довела главного героя до гибели и погибла сама. У Шаргунова смерть оказалась ненастоящей, лишь шуткой. Да и герой прошел испытания, выжил, стал закаленней.

Полина была «психопатка», хищная, «настоящая скотина», кошка, которая запустила свои когти в героя. Она – китайская пытка, когда человеку на макушку методично падают капли холодной воды. И эта пытка – также одно из уязвлений личности. Пока любовью, впереди будет политика и много еще чем будет.

В Крыму, куда Локотков уехал с родителями, на одиннадцатый день отдыха он «отрекся от Полины» и тут же, заболев, почувствовал «дыхание смерти», ему привиделась рычащая пьяная баба. Так уходили чары, обольщение. Но после юга был опять телефонный звонок и голос, предлагающий рабство. Он ответил совсем по-детски «угу». И всё пошло по старому кругу. Она проверяла его пригодность и делала шелковым, пока он сам не ощутил вокруг пустыню, возненавидел ее, а после окончательно разлюбил.

Можно сказать, что в «Малыше» Шаргунов показывает особый кенотический путь самоумаления, смирения. Он укрощает в себе вождя, уязвляет себя. Сергей отождествил себя с Локотковым, тот сравнялся с плюшевой игрушкой. Принижает себя до малыша, до совершенно неромантической и небрутальной фамилии героя, который сознательно выставляет себя нелепым. Где здесь выстраивание стратегии комсомольского лидера?

Схожая тактика была и у его любимого Валентина Катаева. Тот «не пытался выглядеть лучше, чем есть. Наоборот. Как бы нарочно выставлял себя бо́льшим грешником, чем другие. И даже как бы примеривал палаческий фартук… Мне кажется, в этом был исповедальный эпатаж потомка священнического рода… Своего рода – антиисповедь» – пишет Сергей в своей биографии писателя, и эту тактику вполне можно применить и к нему самому. «Малыш наказан» – чем не антиисповедь?

Локотков – акт смирения. Остановка на краю русского мальчика, несущегося к смерти, как лермонтовский парус.

Да и еще: после отношений с Полиной, после движения по грани следовало похмелье, опустошенность, она заполнялась тем, что автор сел за компьютер и стал на одном дыхании набивать текст, где слова – «как черные трещинки во льдах Москвы-реки». Из пекла страсти появляется новый Нелокотков. Из этого же мощного чувства возникает и текст.

Тропа воина

В шаргуновском рассказе «Утекай» старик, похожий на Сартра, выпил в забегаловке водки, спустился в метро. На станции «Маяковская» при выходе из вагона его стошнило. Через несколько станций в вагон зашел подвыпивший человек, напоминавший Камю. Он наступил в лужу, простоял в ней. Получил эстафету тошноты и также сблевал. Автор сидит напротив и наблюдает за этой распространявшейся атмосферой экзистенциальной тошноты. Он также, войдя в вагон, чуть не наступил в лужу и широко шагнул. Свои наблюдения предварил оговоркой: «Я, любитель здорового, не стал бы рисовать блевотину, которой и без меня хватает в чужих текстах, как и кала». Для него проявление тошноты – лишь «индикатор» поведения пассажиров.

Придя домой, герой умыл руки, смывая городскую грязь, которая в раковине образовывала «причудливую воронку».

«Утекай! В подворотне нас ждет маньяк» – как поет известная группа родом из Владивостока. Беги от всего этого! Так христианские подвижники бежали от грехов и соблазнов мира сего, чтобы начать его преображение.

Любитель здорового, широким шагом форсирующий блевотину, на которую все прочие пассажиры хотя и смотрят с отвращением, но уже почти к ней привыкли, – таков заглавный мотив ударной повести Шаргунова «Ура!».

Это произведение – попытка преодоления хаоса, обретения человека, мытье рук, которые сильно пострадали от городской грязи. Это и художественный марш-бросок к «отрицанию траура». С этим возгласом Сергей всегда будет ассоциироваться. В нем – жизнь, смелость, ярость, свобода.

В биографии Валентина Катаева Сергей приводит историю о том, что в детстве Валя с двоюродным братом «надевали на шею кресты предков, воображая себя героями-священниками, идущими в бой вместе со славным русским воинством». Что-то подобное есть и у самого Шаргунова. Он воин и священник одновременно. Присутствует в нем и комиссарство, которое, однако, его критики путают с конъюнктурным комсомольским задором.

«Есть в Православии нечто, берущее за душу. Стиль одновременно юный и древний. То же самое у красных было. Белоруссия. Желтоглазый комиссар, грязная тужурка. Штаб в подпалинах и выбоинах. Глина двора в следах подошв. А это сельский настоятель наших дней спешит к храму, размашисто крестя старух. Церковь его восстанавливается, кирпичи торчат. Скрипучие сапоги у обоих. И у комиссара, и у батюшки голоса похожи – истовые, обветренные голоса», – рассуждает его герой в повести.

В статье «Посольский приказ», включенной в сборник «Битва за воздух свободы», Сергей говорит о необходимости «института комиссарства», который бы дал молодежи образ героя и в то же время подтолкнул к созданию новых элит. Комиссар, по мнению Шаргунова, «наместник Центра», в нем живет «дух самодержавья». Именно он должен быть призван, чтобы своим примером «преодолеть отчуждение человека от человека, народа от государства». Он как бы связывает страну, преодолевает разобщенность. И в этом его миссия действительно схожа со священством.

Сергей сам в себе ощущает этот дух комиссарства – через «тягу к правильному», через священническую основу. Кстати, в разговоре с Аркадием Малером Сергей в принципе не исключил возможности принятия священства. Но в настоящее время не готов для этого, нужна особая глубина веры, ответственность.

«Ура!» – не просто какой-то дидактический текст, не инструкция по применению, а скорее особая мистическая медитация. В ней автор пытается проникнуть за пределы эмпирического и нащупать сокровенные механизмы происходящего.

«Ура!» – повесть действия, повесть-путь.

«Я иногда называю “Ура!” повестью-проектом. Потому что очень много кругом распада. Отсюда и возникла идея нарисовать привлекательный, здоровый тип героя. Впрочем, мне кажется, что “Ура!” не только о том, что надо совершать пробежки, упражняться с гантелями, выплюнуть пиво и сломать сигарету – это еще и книжка о страданиях человека, о том, что выбор алой и трезвой зорьки, правильного ритма жизни тоже мучителен и сладок», – говорил Сергей в интервью питерской газете «Gaudeamus». Если в «Малыше» была алая дверь самоумаления, проверки себя на чужой зубок, то здесь – «алая зорька» правильного. На этот путь он готов встать, преодолев искушения, пройдя по краю. Мало того, к нему он предназначен от рождения.

В другом интервью, «Политическому журналу», Сергей назвал повесть книжкой-энергетиком, которая подстегивает на «быстрый шаг, переходящий в бег». Это вызов, брошенная перчатка. «Написав ее, испытаниям уже не огорчаюсь. Если ты зачем-то выбираешь тропу воина, а не отшельника, следует ждать ударов. Иначе это какая-то гламурная, приторная героика – из пирожных и синтетики, а не из плоти и книг», – заявил Сергей.

Повесть впервые опубликована в шестом номере журнала «Новый мир» в 2002 году. Главный ее посыл – противостояние разложению, распаду, который обрел уже практически монопольный статус в мире. Хотя могут быть и совершенно противоположные концепции восприятия, в рамках которых эта брань с распадом будет выглядеть лишь декларативным дидактизмом.

На Шаргунова легко наброситься. Он и сам будто напрашивается на это. Дразнит. «Как там ведет себя Шаргунов?» Можно ухватить то, что на поверхности, можно упрекнуть его в нарциссизме, самолюбовании. Через это очень легко и комфортно выстраивается вся линия его восприятия. Но ведь так и неистового Аввакума можно было обвинить в подобии фанфаронства.

Пиар, сплошная самопрезентация, зацикливание на себе. Всё прочее лишь фон, работающий на главную цель – «я». Велик соблазн полностью отождествить героя с автором и через это вести разговор, в этом русле можно и в психоанализе поупражняться.

Через матрицу этой простой логики в свое время и мне приходилось воспринимать его творчество. Вот что я писал во времена своего первого знакомства с текстами Сергея о повести «Ура!»:

«Неоромантическая позиция героя повести Сергея Шаргунова “Ура!” вовсе не подвигает его на переустройство несовершенного мира, а, наоборот, провоцирует паралич воли. Он не может и не хочет ничего делать, т. к. между ним и прочим миром натягивается подобие пленки. “Жизнь, – говорит автор повести, – как грубый сапог, в солнце, сырой глине”. Главное не выходить за пределы этого сапога. Всё, что тебе нужно, вплоть до поэзии находится внутри, там твое внутреннее пространство. Там “родная природа”, которая “меня окружила, и никуда от нее не деться. Я весь в природе погряз с удовольствием”. Мир, как и у романтиков – призрачен, со всех сторон точно слизь облепляет фальшь, обман. За личиной красоты таится уродство. Через всю повесть проходит линия соединения красоты и уродства (как в образе Лены Мясниковой: “Слишком красивая, почти уродец. Зверская красота”). Поэтому и всё происходящее он воспринимает отстраненно, как некий кинофильм, зная при этом, что все декорации здесь искусственны, как, впрочем, чувства и роли каждого из действующих лиц. Все они, встречающиеся на пути главного героя, и существуют и не существуют одновременно. У Шаргунова мы можем наблюдать особую разновидность регламентации творчества. Внешне автор и, соответственно, его повествование, главным героем которого также является он, предельно свободен. Он ничем не ограничен в своих действиях, поступках, суждениях. Пишет борзо, с энергией, которая способна заразить. Заразить, но поразить едва ли, т. к. всё те же действия, поступки, мысли совершенно не самостоятельны, всё подвержено особому этикету, норме, за рамки которой он не может шагнуть. Автор-герой будто находится в шеренге, в строю, из которого он не выбивается, с которым он идет четко нога в ногу. Его мышление декларативно. Ни слова о свободе, вместо нее обозначение границ, рамок, гимн силе и ее естественной самореализации – насилию. Можно предположить, что ни окружающий мир, ни общество, ни люди по-настоящему не волнуют нашего автора-героя. На самом деле ему мало интересны причины и пути устранения тех пороков, которые он вскользь задевает в своем повествовании. Его морализаторство смотрится грубой подделкой, призванной дискредитировать то, к чему он призывает. Вопрос, почему жизнь становится смертью, добро – злом, а красота – уродством, также едва ли найдет здесь свой ответ. Все проблемы, так или иначе поднятые в повести, искусственны, они лишь декорации, не имеющие никакого самостоятельного значения и служащие особым фоном, на котором проявляется со всех сторон, высвечивается, как рекламный щит, главная тема, главный предмет повести – Сергей Шаргунов. Цель автора манифестация себя. Ты – это рекламный щит у оживленной автострады, твое имя, фамилия – зазывный слоган».