Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 104)

В политику Ауслендер попал случайно, тогда в стране кружил истерический «болотный» круговорот. Герой какое-то время послушно шел по этой стезе. Здесь он поймал особый фарт, горел азартом, что привлекало слушателей, которых был дефицит в университете.

Политика открылась для него с подачи товарища и коллеги по университету Рюрика Иосифовича Асланяна. Это яркий человек, блестящий американист с отличной родословной. В описании Асланяна угадывается фигура питерского филолога и писателя Андрея Аствацатурова: «Американист, большой знаток Генри Миллера», имел «богатую родословную и сумасшедшую популярность у юных филологинь» и «воплощал тип модного левого интеллектуала».

Когда Асланяна позвали в политику, он «перевел стрелки» на Ауслендера, так как сам считал, что «любой выбор ложен, а сама возможность выбирать иллюзорна, так в чем смысл и как эти кукольные выборы могут быть честными или нечестными? Марионетки в конечном итоге всегда выбирают очередного Карабаса-Барабаса; лучшее, что может сделать умный Буратино, – это порвать холст иллюзии в очаге каморки папы Карло и уйти за кулисы, где можно обрести внутреннюю свободу, свободу по ту сторону сцены».

Выбор ложен, и надо порвать «холст иллюзий»… В какой-то мере Асланяна можно назвать проводником Ауслендера в новый для него мир, по крайней мере благодаря ему стали эволюционировать представления героя. Он будто пробудил его от сна, показал перспективы для «чистой потенциальности».

Асланян знал, что политика, выбор – фикция. Дал возможность, чтобы в этом убедился и Ауслендер и у него открылись глаза на сцепления иллюзий. Его жизнь – комментарий, который вторичен, как и его рассуждения о природе власти.

Его жизни-комментарию также необходим комментарий, что и сделали последователи, развив его учение, о котором и сам Ауслендер не догадывался. Финал книги полностью отдан изложению «учения Веданты». В нем, кстати, также есть о подрыве собственных иллюзорных представлений: «никакой единой идеологии – а только методология абсолютного вопрошания об истине. Это чем-то похоже на терроризм, это и есть терроризм, акты подрыва иллюзорных представлений о жизни». В этом освобождение. Изложение этого «учения» – это комментарий к жизни Ауслендера.

Иван Ауслендер из «поколения паузы, поколения промежутка». Он находится в подмороженном состоянии, во льду, как сгусток потенциальностей, которые могут быть никогда и не реализованы.

У него и «детей не получилось, потому что любовь отморожена, в сердце замерзла любовь», отношения с женой также были далеки от идеальных, в них скорее царило отчуждение. Так во всем, пока Иван на время не загорелся политическим пламенем. Герой до поры – замороженный продукт, как и многие в этом мире, который всё больше подминает под себя вселенский ледник.

Ауслендер не был прирожденным политиком. Политика – это одна из возможных и бесконечных потенциальностей. Случайных.

Случай форматирует человека, выстраивает инерцию его жизненного пути. Поэтому периодически необходима встряска, открытые глаза. Хлопнуть дверью и уйти из университета, распрощаться с политической активностью, чтобы не увязнуть, окончательно не потерять себя, не нарядиться в одежды, делающие тебя иным. Не остаться пригвожденным к «холсту иллюзий», как бабочка. Необходимо пробуждение от иллюзий, от того, что ограничивает тебя, приписывает ту или иную социальную функцию, ставит рамки.

Иллюзии имеют свойство растворяться. В ином случае жизнь с ними превращается в затяжную болезнь. «Разбить все сияющие витрины на этой сияющей улице, уничтожить все барьеры и границы, разделяющие нас, мешающие нам понимать, что все мы – люди, все мы имеем одинаковые права на всё, что ни есть в этом мире», – размышлял Ауслендер перед витриной «Макдоналдса», символа иллюзорного мира, при этом желая «взорваться кометой, сияющим метеором, чтобы осветить тьму и раздвинуть холод». Бить он ничего не стал, просто прошел мимо. «Как всегда», – отмечает автор. По пути героя прилепинского романа «Санькя», разгромившего «Макдоналдс» вместе с товарищами, он не пошел.

Во всем этом есть отголоски и авторских впечатлений от похода в политику, которые привели Германа Садулаева на сентябрьские выборы в Госдуму 2016 года от КПРФ. Определенные иллюзии развеялись от столкновения с административным ресурсом и выборными технологиями, которые подгоняют всё под желаемый результат.

А пока было выступление на протестном митинге, от которого герой испытал воодушевление и экстаз. Затем он читал лекции в политклубе. Одна из них – на тему «сакральная власть».

Сакральность власти ставится героем в зависимость от ландшафта: «Там же, где ландшафты не освоены и не управляемы, где выживание и благополучие зависят от иррациональных причин, государственная власть сакрализуется».

Ауслендер рассуждает о том, что «власть происходит из жертвоприношения». Выборы – это имитация жертвоприношения. Не больше двух сроков. Но можно уйти, чтобы вернуться, воскреснуть, обрести сакральный статус.

Об этом же говорил сам Садулаев в своем знаковом интервью «Когда царя ведут на гильотину…». О жертве, предназначенной богам и поэтому обретшей сакральный статус, которая правила до поры, пока в состоянии урегулировать отношения с природой – так возникла власть: «Ведь сакральная власть была нужна людям не для того, чтобы урегулировать отношения внутри сообщества, а для того, чтобы урегулировать отношения с природой, с силами, которые могущественнее человека. В результате этого тождества жертвы с божеством и возникли привилегии» (http://admarginem.ru/etc/1714).

После этого первого выступления Ауслендер дискутировал с Асланяном на предмет необходимости царской власти для России.

«Этой страной невозможно управлять! Она неуправляема! Вернее, она всегда управляется сама, сама собой управляется. Слишком большая, пустая и разная! Заснеженная пустыня, по которой идет лихой человек! Идет и боится. Потому что другой лихой человек идет по его следу, а за сугробом в засаде сидит третий, который ждет их обоих, но чу, звенят колокольцы – едет на санях с мигалкой четвертый лихой человек, который схватит всех троих и отправит на каторгу, в землю еще более заснеженную и пустую, а такая в России всегда есть. И каждый прячет за пазухой свою краюху хлеба и свой кисет с табаком, и за сапогом у каждого – нож. Так какой тут консенсус? Какое умеренное насилие? Тут одно только может быть: царь. Чтобы решал вопросы с метелью и вьюгой, регулировал высоту сугробов, вовремя включал и выключал солнце. А со всем остальным народ как-нибудь сам справится. Всегда справлялся и теперь справится сам», – рассуждал Асланян, развивая тезисы выступления Ауслендера, комментируя их. По его словам, у царя есть сверхчеловеческая функция «устанавливать контакт со стихиями».

Потом в политической карьере героя было шествие, после выступления на котором его трясло от возбуждения. Дальше – сон: Ауслендер «стоял на деревянном помосте, перед ним был деревянный чурбан, а справа человек в красном колпаке с прорезями для глаз опирался на огромный топор». Ему сообщили, что он избран президентом. И осознание того, что «мы все умерли! Нас принесли в жертву!».

Игра в политику продолжалась до тех пор, пока он не понял, что никакой политической жизни нет и на самом деле всё это лишь большая иллюзия (об этом, собственно, и говорил еще в самом начале Асланян), то самое лишнее прибавление, которое отдаляет человека от счастья: «Я не вижу никакой политической жизни, в которой можно было бы участвовать. Нас принуждают выбирать между Шендеровичем и Соловьевым. Между Шендеровичем и Соловьевым я выбираю Шопенгауэра». Это был урок его пробуждения.

Ауслендер уходит из университета. Благодаря другу попадает в фирму, занимающуюся поставкой замороженных овощей из Индии (в совместном российско-индийском предприятии в свое время трудился и сам Герман, он пишет не только одну и ту же книгу, но и пишет ее о себе). Но об этом опыте мы помним из других романов Садулаева, которые повествуют о развитии идей одного и того же героя – их футляра.

Роман – эволюция теоретических представлений человека, их генезис, а вовсе не повествование о жизни Ивана Ауслендера.

В статье «Когда царя ведут на гильотину…» Герман сказал, что ему не интересны люди: «Да, я пишу не о людях, я пишу об идеях, как правило. Мне так интереснее писать, да и потом, для нашего времени это способ излагать философские системы. “Хочешь изложить философию – напиши роман”, не помню, кто именно это сказал, но это было сказано в ХХ веке».

Так и Ауслендер стал излагать свои представления, идеи, которые не являются уникальными, скорее вторичны, но ценны в качестве поиска иного себя. Выступления героя – это бессознательные попытки выйти за пределы своего я, попытки «придумать себе любую судьбу», прикоснуться к сверх Я.

«Всё в конечном итоге становится прозой. Всё проходит, остаются лишь книги. Хорошо, наверное, быть писателем! Можно из любой дряни сварить роман, приправив, как соусом, острой фантазией обыденность собственной жизни. А можно, наоборот, придумать себе любую судьбу, написать про это и словно бы прожить, и нет никакой разницы – было ли это взаправду с тобой или нет, если всё равно прошло и осталась только книга, остались слова и фразы, строчки и страницы романного текста» – так думал Ауслендер. После он изложил свои путевые заметки, а его записи на пальмовых листах стали основой учения, которое развили ученики.