Андрей Рубанов – Мороз по жести (страница 3)

Урма поблагодарила хриплым насморочным баритоном.

– Извини, – сказала, – напрягла тебя, надо было маму попросить.

Я промолчал. Мы уже это обсуждали. Если человеку двадцать восемь лет, ему лучше ни о чём не просить маму, надо уметь обходиться без мамы. Для побед над неурядицами нужны друзья. Не надо беспокоить маму, у мамы и так жизнь нелёгкая.

А друг – всегда подскочит и протянет руку помощи.

А что рука излишне твёрдая, деревянная – так про это никто не знает.

Сели на кухне, я на привычный свой стул; на плите исходил паром огромный чайник, окна запотели. Сырой горячий чад не был полезен моему деревянному телу, но я об этом не думал. Ничего с ним не будет, с моим телом.

Тёмно-каштановые густые волосы Урма свернула узлом на затылке, открыв полностью широкое лицо, прихваченное лихорадочным румянцем; полные губы большого рта обметало сизоватыми трещинками, глаза поблёскивали: человек был нездоров.

– Ну и чего? – спросила она, размешивая в чашке кипяток и мёд. – Как там твоя московская звезда?

– Да вроде нормально всё, – ответил я. – Выздоравливай, и я вас познакомлю.

– Не, – сказала Урма лёгким тоном, – не хочу я с ней знакомиться. Может, потом как-нибудь.

– Потом она уедет, – сказал я. – Вроде бы изначально договаривались на три дня, но брат хочет, чтоб она пробыла неделю.

Урма села напротив.

– Что-то тут не то, – сказала она. – Как-то всё это немного странно. Модная, молодая, интересная, занимается древнерусской сакральной пластикой. Я же её погуглила, эту Георгию Ворошилову. У неё пять персональных выставок. А в Ростове Великом никогда не была. И вот приехала – но всего на три дня. Что такое три дня? Кругом-бегом, туда сходил, здесь погулял, и обратно в Москву… Это несерьёзно.

Я вздохнул и ответил:

– Вообще – не хочу в это влезать, даже краем локтя. Я местный, великоростовский. Ко мне приехала чужая, московская. Она не в теме. Мне велели ей всё показать. Но показать надо не только места, но и людей. Я сразу подумал про тебя. Ты искусствовед, она художник. Давай я вас сведу?

Урма несколько раз отхлебнула из горячей чашки.

По мокрым окнам стекала вода.

У нас в Ростове количество искусствоведов на квадратный метр территории всегда зашкаливало, учитывая три музея, четыре монастыря, десяток древнейших домонгольских храмов, сонм святых местночтимых и во всей земле российской просиявших, а также мастерские финифти.

– Не, – повторила Урма, легко удерживая простецкий бытовой регистр, на какой способны только самые лютые искусствоведы. – Я ростовский человек с двумя дипломами и без работы. Что я могу сказать звезде модной живописи? Выразить восхищение? Пристроиться снизу? Записаться к ней в друзья в социальных сетях? Как всё это должно выглядеть?

– А ты расскажи про свою бабушку, – предложил я. – Это будет круто, интересно.

Урма чуть подобралась, взгляд стал отчуждённым, прохладным.

– Про мою бабку, – ответила она, – знает только моя семья и ещё – ты. Потому что мы с тобой товарищи. Развлекать чужих людей рассказами про бабку я не собираюсь. Это семейная тема, частная жизнь, она чужих не касается. Знает мама, знает родня, знаешь ты; вот и достаточно. Молчи про это, прошу тебя.

– Ладно, – сказал я. – Постараюсь.

От Урмы в мою сторону надвинулось колючее, сильное, как будто озёрной водой плеснули в лицо. Я знал, как это бывает, я привык. Сила надавила, мягко обволокла, пригрозила – и пропала.

– Не “постараюсь”, – сказала она и добавила твёрдо: – А молчи. Не трогай мою бабку, она умерла давно, и я её тоже не трогаю. У Кастанеды прямо написано: никогда никому ничего про себя не рассказывай. Вот и я не буду. Понял?

– Да, – сказал я. – Понял, буду молчать.

Урма закашлялась трудно.

– Жаль, – сказал я. – Расчёт был на то, что вы познакомитесь. Общее дело делаете…

– Не общее, – ответила Урма. – Я в Москве жила, художников много видела. Люди искусства – все эгоисты. Но они эгоисты не пошлые, не в мещанском смысле, они эгоисты, потому что вынуждены обслуживать свой дар. Ты пообщайся побольше с этой московской птицей – ты поймёшь. А моё дело – предупредить. Москвичи – люди интересные, конечно… Но ты многого от них не жди. Они сюда приезжают, что-то делают… Но всё, что сделают, они заберут с собой, ничего не оставят. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я и встал. – Но настрой твой мне чего-то не нравится. Какой-то он враждебный.

Урма проводила меня до двери.

– Не враждебный, – поправила. – Настрой – свой, наш, ростовский. Давай обнимемся. Я, может, заразная, но к тебе вроде ничего не пристаёт. Спасибо тебе за помощь. Через два дня буду в норме.

От неё пахло живым, чуть солёным, и шершавое опасное облако снова окутало меня, надвинулось и ушло.

Спускался вниз на лифте с её пятого этажа с дурной головой.

Завёл тачку, музыку врубил, гитару Роберта Планта. Но почему-то не пошёл Роберт Плант, выключил.

Полегчало через несколько минут, когда колокол на кремлёвской звоннице ударил к обедне. Бронзовый медленный удар такой, что и внутри машины слышно. Звук, идущий сразу со всех сторон, из-под земли, с неба, а главное – изнутри тебя тоже, изнутри других, идущих по тротуарам, закутанных в шубы, как будто колокол – везде, висит на звоннице – и одновременно в каждом человеке.

Конечно, она права, подумал я, успокоившись. Тут даже и спорить не о чем. Гости приезжают и уезжают, а мы остаёмся. И наши тайны, всякие-разные, тоже остаются с нами. У меня своя тайна, у подруги своя, а вокруг город, он соткан из тайн – их не разгадать ни за три дня, ни за неделю. Я тут всю жизнь живу и то не всё разгадал.

3

Вернулся – в доме пахло свежим кофе. Гостья сидела на кухне и ела, стол был уставлен тарелками – совершенно освоилась, то есть. Даже свечу зажгла для уюта. Посмотрела на меня, улыбнулась с набитым ртом, глаза чуть блестели.

– У нас же ресторан запланирован, – сказал я.

– Обойдусь, – ответила Ворошилова.

– Тогда вечером.

Почувствовал некоторое смятение. Вдруг обнаружил, что количество молодых приятных женщин в моей орбите увеличилось ровно вдвое: к местной, ростовской, добавилась приезжая, московская. Необычное ощущение, внутри него хотелось побыть подольше. Всё-таки надо их познакомить, подумал я. Как-нибудь потом. А пока – действую по плану.

Объявил Ворошиловой, что она едет знакомиться с моими старшими: оба готовы и ждут с нетерпением.

– Они классные, – сказал я искренне. – Они тебе понравятся.

Ворошилова прихватила с собой рюкзачок (что в нём, я не спросил), и мы выдвинулись по морозу, не желающему отступать.

До села Вепрева Пустынь недалеко, но дорога неважнецкая даже летом, а зимой тем более, и пока я тянул по заметённой снегом колее на второй передаче – всё рассказал.

Нас всего трое в общине. Кроме меня – старшина Авраамий, от изначальника Авраамия Ростовского, особо чтимого святого Ростовской земли, и Анна, от изначальницы святой благоверной Анны Дмитриевны Кашинской, княжны Ростовской, княгини Тверской. Оба изначальника при жизни испытали много всего, можно даже кино про них снять, только никто не будет снимать такое кино и смотреть тоже – слишком страшно получится. Оба – Авраамий и Анна – восстали давно и относятся к первому, самому авторитетному поколению деревянного народа.

– Наверное, – сказал я, – тебе будет проще относиться к нам как к обыкновенной семье. Отец, мать и сын. Почему я об этом говорю – потому что заранее подумал, как ты нас увидишь со стороны… Хотя формально они мне не родители. Авраамий – старший брат, Анна – старшая сестра. Но они мне как родители, они меня подняли и всему научили. Их возраст считать бесполезно, запутаешься. Круглым счётом в живом состоянии они пребывают триста с лишним лет и всё время живут тут, в Ростове.

– Мне рассказывали, – ответила Ворошилова. – Никола Можайский рассказывал.

– А, да. Ты же знакома с Можайским. – Я помолчал, решился и спросил: – А какой он? Никола Можайский?

– Разный, – сказала Ворошилова, тоже сделав некоторую паузу. – По-другому не объяснить. Какие вы все? Разные. Непонятные. Деревянные – и живые. К этому нельзя привыкнуть. По крайней мере, я не смогла. Вот разговариваешь, как сейчас с тобой, – и забываешь… Вроде обыкновенный человек… А потом вдруг слышишь, как у него спина скрипит… Или видишь, что он не ест и не пьёт и не мёрзнет на холоде…

– Ах ты! – вскричал я с досадой. – Ты же мёрзнешь!

– Есть немного.

Я поспешил включить отопитель на полную мощность.

– Мне попадёт, – сказал. – Если ты будешь хоть немного недовольна, мне круто прилетит.

– От старших?

– Ну а от кого.

– Так я им не скажу.

– А они поймут. Их нельзя обмануть. И, кстати, пока ты тут у нас живёшь, не вздумай тратить свои деньги. Весь твой отдых – за наш счёт. Еда, сувениры, всё такое… Если Авраамий узнает, что ты свои потратила, – мне прилетит. А от Анны прилетит в три раза больше. Анну лучше не раздражать…

Вепрева Пустынь утопала в голубых сугробах; избы торчали, как корки чёрного хлеба, брошенные в миску с молоком. Я двигался по глубокому следу того, кто проехал тут незадолго до меня; я знал кто.

Остановился перед сплошным забором. Калитка не заперта: нас ждали. Открыл ворота.

Ворота у Анны особые: не на стальных петлях, а на резиновых, вырезанных из старых автомобильных покрышек, – конструкция полувековой давности. Створки тяжёлые и всегда перекошены: чтоб открыть, надо каждую сначала подать вверх, потом оттаскивать. Обычный живой не справится – только если очень сильный. Придумано специально. Нечего тут делать обычным живым, только нашим, истуканам.