Андрей Рубанов – Мороз по жести (страница 2)

Шли последние дни Рождественского поста, но я полагал, что современная столичная девушка вряд ли соблюдает традицию воздержания, и выставил скоромный пирог с мясом. Прочие блюда были постные, зато деликатесы – наши местные, ростовские, все домашнего приготовления: квашеная капуста со злейшим красным луком, солёные огурцы, котлеты из щуки, икра – тоже щучья, копчёный лещ, монастырский квас и монастырская же медовуха, и то и другое – с градусами. Какие ёмкости подавать под медовуху, я не знал, забыл глянуть в интернете, но помнил, что под пиво нужны кружки, а под вино – бокалы, а поскольку медовуха крепче пива, то выбрал бокалы.

Когда гостья спустилась, я ей наперво предложил полный бокал для согрева, и она согласилась весело и охотно.

Вышла прибранная, переоделась в макси-юбку и вязаную кофту, щёки облиты морозным румянцем, волосы тёмно-русые, короткие, стан прямой. Ела с аппетитом.

После стаканчика медовухи расслабилась гостья, глаза её заблестели, жесты стали свободнее, смех звонче.

Очень приятная молодая женщина: уверенная, смелая. Не красавица: чуть тяжеловат подбородок, скулы высокие, татарские, крылья носа резко вырезаны.

Я положил на стол ключи.

– Весь дом – твой, на любой срок. Живи сколько хочешь. У тебя будет пансион: утром – завтрак, вечером – ужин, а обедать будем в городе. У нас отличные рестораны. Если хочешь, можешь готовить сама, составишь список продуктов – я привезу. Вот пароль от вай-фая, а это на всякий случай телефон моего брата, старшины нашей ростовской общины, его имя – Авраамий. Сегодня вечером познакомитесь.

– То есть я буду тут жить одна? – спросила Ворошилова.

– Я же сказал: мой дом – твой дом. Я поживу у брата.

– Это не дело, – решительно сказала гостья. – Я не хочу никого стеснять.

Я засмеялся.

– А как ты меня стеснишь? Я же деревянный. Холода я не чувствую, спать мне не надо, есть-пить – не надо. Я вообще, если хочешь знать, зимой почти всё время на улице провожу, под открытым небом. Меня вырезали из кипариса, дерево старое, кстати – дорогое, перепады температуры для него нежелательны. Если всё время ходить с холода в тепло – однажды пойдут трещины. Я и ночую тоже во дворе: под навесом стою – и размышляю. Или молюсь, или медитирую, или немотствую. Так что ты никак меня не утеснишь.

– Всё равно, – возразила гостья, – живи тут, пожалуйста! Мне одной будет страшно. Тем более такой мороз, вдруг отопление сломается?

Я опять засмеялся. От женщины веяло живым теплом, от этого поднималось настроение, всё вокруг становилось цветным, ярким и ласковым.

– Ничего не сломается. Я месяц готовился к твоему приезду, всё починено и проверено. Если гостья окажется недовольна хоть в малой степени – мне влетит.

– То есть тебя накажут?

Я кивнул.

– А как у вас наказывают? – спросила она, глядя мне в глаза. – Вы же деревянные, вам всё пофигу.

– Нет, не всё. Могут отказать в общении. Месяц со мной никто не будет разговаривать. Один раз такое было – очень неприятно, когда не с кем поговорить.

– А люди? У тебя есть друзья… ну, живые люди?

– Есть. Подруга. Кстати, меря.

– Подруга – в смысле “девушка”? – спросила Ворошилова.

– В смысле “подруга”, – ответил я. – Ничего такого. Ты давай закусывай, медовуха крепкая.

Она взросло усмехнулась:

– А тут не Москва, тут воздух чистый, свежий. На свежем воздухе хмель быстро выходит. Так что ты, Иван, за меня не беспокойся. – И точным движением, звякнув бляшками подаренного браслетика, налила себе ещё.

Эти простейшие действия – назвать меня по имени, самостоятельно наполнить бокал – чуть отодвинули её от меня, установили дистанцию; всё же мы были не друзья и даже не добрые знакомые. Она – живая женщина, известная московская художница, приехавшая по специальному приглашению, особенный визитёр, важный, ВИП-персона в чистом виде. Я знал про неё только то, что написано в интернете, а мало ли что там написано. Ну и Авраамий, брат мой старший, кое-что добавил, но немного.

Однако она знала про меня ещё меньше, про меня в том же интернете не написано ровным счётом ничего. И про моего брата тоже.

И про весь наш народ – ничего.

Мы не оставляем цифровых следов.

Она приехала к нам впервые. Меня заранее предупредили: ничего не знает, не видела. Это было важно. Погружать человека в наш потайной колодец – дело постепенное, спешка повредит. Турист, прискакавший на полдня, никогда ничего не поймёт. И даже если ночь переночует – не поймёт.

Поэтому первой своей задачей я полагал – совлечь гостью с туристической волны. Она была не поверхностный турист, не верхогляд. Она приехала отдохнуть, развлечься – но и по делу. Спешить не надо. У нас всё делается небыстро. У нас особенные отношения со временем. Чужой поймёт не сразу. Время не летит, не ползёт – крадётся. Астрономическое время исправно тикает: часы, дни, недели, месяцы… В тонком, волшебном мире время стоит: ничего не меняется в храмах, те же свечи горят перед теми же гробницами святых, тот же запах ладана перед образами – как было тысячу лет назад, так и теперь есть. А в мире тайном, скрытом, времени и вовсе нет: ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Есть то, что есть, и есть то, что должно пребывать вовеки, всегда. Но к пониманию ключевого принципа истории – “всегда” – ещё надо прийти, и путь долог. Прыгая через три ступеньки, к знанию не взойдёшь.

Наевшись, напившись, охмелев, наслушавшись моих рассказов, гостья ослабела, оттаяла и попросилась отдыхать: всё же путь из Москвы был если не слишком долгим, но довольно изнурительным, в общей сложности – полдня, да ещё мощный температурный перепад вдобавок.

Ушла по лестнице наверх; я посмотрел ей в спину: стройная, ладная, как будто спортом всю жизнь занималась – а я и не спросил. Потом спрошу.

Прибрал со стола. Объедки в пакет покидал – отдам соседу, у него есть кошка и собака. Глянул на термометр: в доме почти плюс двадцать. Живой человек пришёл, поселился, горячий от его дыхания, от его тела разошёлся жар.

Такого жара мы, деревянные, не знаем. Не умеем жить горячей жизнью настоящих горячих людей. Многое умеем, почти всё умеем – а этого не умеем.

Написал старшим сообщение, обоим – одно и то же: “Встретил, поселил, пока всё нормально”.

Представил, чем они сейчас занимаются. Авраамий, вероятно, наглаживает брюки и рубаху, вид глубокомысленный. Вполглаза смотрит телевизор – старшее поколение не умеет жить без телевизора. А телевизор в его избе стоит так, чтобы прохожим было видно через окно, для создания иллюзии: вот в доме обретается обычный человек, в его жилье горит голубой экран. Таков наш конспиративный приём, один из множества. На самом деле Авраамий прожил без телевизора три с половиной столетия и нормально обходился. Отними у него телевизор – ничего с ним не будет.

А что Анна? Она оттирает полы в избе, как привыкла, речным песком. Изба и так дочиста отмыта, однако по случаю скорого прибытия важной гостьи внеплановая уборка неизбежна, обязательна. Вчера я сделал так же.

Там, где мы живём, всё доведено до идеального блеска. Истуканы не спят, у них много времени, гораздо больше, чем у настоящих людей. Всегда можно изыскать час-другой, чтоб упорядочить доступный кусок реальности. Не так ли сказано и в священной книге: “Кто соблюдает себя в чистоте, тот будет сосудом ценным, освящённым, полезным хозяину дома, готовым для всякого доброго дела”.

А то, что я сосуд ценный, для меня очевидно. Правда, неясно, насколько ценный.

Привёл в порядок кухню, стараясь не шуметь.

Чтобы выехать из Москвы на шестичасовом поезде, художница Георгия Ворошилова, или Гера – так она просила себя называть, сегодня проснулась в четыре часа утра. Живые люди, особенно молодые женщины, в такую рань вставать не любят. Это я отлично знаю, хоть и деревянный. Теперь гостья будет спать до обеда или дольше. Точнее, “досыпать”, – так они говорят.

А я поехал дальше: день сегодня сложный. Заболел друг, надо было помочь.

Снова, второй раз за утро, завожу свою вездеходку; отверзаю ворота, звенящие на морозе; выезжаю; колёсные шипы сурово хрустят по серому льду.

На столе оставил записку, составленную, как мне кажется, в деловом и одновременно богемном московском стиле: “Вернусь к 14:00. Ещё раз – добро пожаловать в Спрятанный город! Welcome! Enjoy! Иван”.

На чужих языках я не говорю, но знаю некоторые английские слова – они сами собой выучились по текстам старых хиппанских песен.

Я уверен, что московская пришелица свободно владеет английским, иначе какая же она модная?

2

Я так и не смог привыкнуть к тому, что живые люди всё время чем-нибудь болеют. Сам факт ужасной уязвимости их тел, проницаемых для всякого вируса или микроба, понять нетрудно. Гораздо сложнее научиться жалеть.

Жалко их очень. Они беззащитны перед недугами.

Своих сородичей, деревянных, я никогда не жалел, хотя, если разобраться, живётся нашему брату много труднее. Мы нелегалы, мы вынуждены действовать с оглядкой. Живые не знают, что это такое.

Но когда живой, твой товарищ, к тому же девушка, падает с температурой, начинает кашлять – невыносимо жалко его.

При себе я имел два списка; с одним забежал в аптеку, набрал таблеток и микстур; второй отоварил в обычном магазине: имбирь, лимон и минеральная вода.

С двумя пакетами спасительных снадобий вошёл в квартиру.