Андрей Романов – Художник с того света (страница 9)

Но путь к маяку – это только начало. Исполнить свое предназначение – вот истинное блаженство человеческого существования. Я почувствовал этот маяк в совсем раннем возрасте, лет в пять, и с тех пор был в поиске, но упорно шел по неправильному пути. Этот путь не был ужасен, он тоже давался легко, но крепкие удары судьбы пытались сбить меня с него. Так я думал тогда, сейчас знаю, что не сбить, а направить.

Чем больше мы сопротивляемся судьбе, тем сильнее она бьёт. Последний её удар был почти смертельным: избитый до полусмерти, я лежал возле мусорных баков недалеко от Старого Арбата. Именно там случилось видение написать картины, именно в тот момент я обрел видимый путь к маяку. Случилось невероятное: пустота начала заполняться смыслом, появилось невероятное желание жить. Это желание сродни любви, его не описать, можно только чувствовать. Когда картины были окончены и на горизонте появился Рафаэль, предчувствие правильного курса не ушло, а, наоборот, усилилось. Да и та надпись на столе: «Соглашайся на любых условиях» – я был уверен, появилась неспроста.

Когда я проснулся, был уже глубокий вечер. Кот сидел на груди и в упор смотрел на меня. Рядом валялась пустая бутылка из-под кагора. Спустившись на первый этаж, я нашёл комнату Виктора и постучал.

– А, Максим, доброго вам вечера!

– Выпить хочется. Сможешь раздобыть? Буду очень благодарен.

– Конечно. У нас склад алкоголя размером с этот дом, и распоряжаюсь им тоже я, – хвастаясь, ответил Виктор. – Что вам будет угодно испить?

«Интересно, он добавит слово «барин»? – подумал я и ответил:

– Бутылку водки и две вина. Любой марки, это совсем не важно.

– Будет сделано, Максим.

Он зашел обратно в комнату за ключами. В приоткрытую дверь мне удалось рассмотреть его жилище. Это была скромная келья, увешанная иконами. Кровать, стол, две табуретки и шкаф – вот и вся меблировка.

– И еще, Вить, закусочки, там какой-нибудь, есть уже охота.

– Я приносил вам ужин, но вы почивали – не добудиться. Сегодня для персонала на ужин сациви из курицы, не желаете?

– Желаю! Неси все, что есть.

– Десять минут, и все будет готово.

Ждать пришлось чуть больше часа. Вернувшись, Виктор начал рассказывать, что его задержало, но я перебил:

– Вить, ты что принес?

– Как что? – Его щеки налились краской, а сам он чуть съежился.

На моём столе стояла бутылка водки «Бельведер» и две бутылки «Шато Лафит Ротшильд» урожая две тысячи второго года.

– Я просил чего попроще, не такие дорогие.

– Значит, на то воля Господа, пейте чего дают, – обиженно ответил Виктор.

– А тебе не прилетит за это?

– Нет, вы гость. Приказано вас баловать.

– Ну раз приказано, не смею ослушаться. А ты выпьешь?

– Благодарствую, Максим, но я не пью.

Этот ответ несказанно обрадовал меня, и я пожелал Вите доброй ночи. Вечерний ветерок окутывал лёгкостью и свежестью, свет настольной лампы и огромный рыжий кот создавали неповторимый уют. Я сидел за столом у настежь открытого окна и наслаждался ужином. «Если они так готовят для персонала, то что едят хозяева?» Две бутылки «Лафита» опустели на треть и готовились превратиться в коктейль «Маковский». Да, кощунство, но мне так привычней.

Закончив с одной бутылкой, я заскучал по своей даче. Сегодня воины-обереги останутся без своего полководца. Тот мир исчез, та планета опустела. Два её жителя – кот и человек – отправились в путь, в долгое и интересное странствие под названием «Жизнь».

Допивая вторую бутылку, я вспоминал прошлое и его счастливые моменты. Тело потяжелело, и я прилег на диван. Автобус скрутился в рожок рядом, включил свой тракторный двигатель и замурчал.

Утро перетекало в обед, когда в дверь постучали. Это был Рафаэль. Он бесцеремонно зашел в комнату и стал меня будить.

– Вставай, Модильяни, день прекрасен, он не ночь, не опасен.

– Народная мудрость? – с трудом встав с постели, я протирал глаза.

– Нет, не народная, моя. А что это у нас тут на столе? Ох, Максим, вижу, побарствовали вы вчера хорошо. Отменной водочки изволили откушать да вина благородного.

– Я это… Спрашивал, не слишком ли вино дорогое, но мне ответили, что нет.

В этот момент я походил на Витю, которого вчера смутил своим вопросом.

– Да ладно, расслабься, Модильяни. С Витей это старый прикол. Алкоголем у нас ведают сомелье и повара. У Вити тоже есть доступ в подвал, там хранится много вина, от дешевого до дорогого, в сравнении с которым твой «Лафит» ничего не стоит. Так вот, иногда мы посылаем Витю принести бутылочку-другую, но вся суть в том, что он совершенно не разбирается в алкоголе: что первое придет в голову, то и возьмет. Лотерея такая. Тебе повезло, хороший выбор, одобряю. – Я облегченно вздохнул и за себя, и за Витю. – Ладно, иди умывайся, я привез тебе комфорт.

Под окном стояла грузовая «Газель».

Грузчики неспешно заносили мебель, Виктор им помогал, а мы с Рафаэлем, глядя как другие работают, словно два англичанина в колониальный период, распивали виски, которому полсотни лет.

– Ну, Маковский, чего молчишь? Как виски?

– Потрясающе! Такого я еще не пробовал. Его совершенно не хочется обсуждать, можно только смаковать. Даже боюсь спросить, сколько он стоит.

– И не надо. Говоря о цене чего-то совершенного, ты обесцениваешь его, а им нужно просто наслаждаться. Признаюсь, давно не пробовал чего-то подобного. Какой богатый вкус! Это и есть настоящее искусство. Словно ты один сидишь в старом Сан-Карло и, не замечая переполненного зала, слушаешь последнее выступление великого тенора.

– Согласен. Положи кто кусочек льда в мой стакан, попал бы под серьёзную раздачу.

– О, это тяжкое преступление в отношении хорошего виски.

      Приятный хмель ударил в голову, звуки суеты, голоса рабочих стали тише, а я подумал: «Вот она, жизнь высшего общества, жизнь, о которой я мечтал». Я бывал раньше в дорогих ресторанах, но такого потрясающего виски не пробовал, а сравнение с последним выступлением великого оперного певца было точным попаданием. Держа в руке массивный олд-фешен, с богатым вкусом внутри, я действительно словно очутился в Неаполе на концерте. Не зная оперы, композиторов и этого театра, я все же имел счастье побывать там, благодаря прекрасному виски и хмельному воображению.

– Только представь, – продолжил Рафаэль, – этих бутылок в мире осталось около десяти. Пусть будет точно – десять. И сегодня мы выпили то, чего в мире теперь только девять, то, чего уже больше не возродить, не реставрировать. Стоимость остальных девяти бутылок сейчас, в эту минуту, стала выше. Два человека насладились произведением искусства и тут же уничтожили его. Это и есть эгоизм мирового масштаба.

Размышления Рафаэля натолкнули меня на мысль не допивать то, что осталось на дне бутылки, а оставить как экспонат и каждый день любоваться им, вспоминая, что я имел честь пробовать этот божественный напиток.

– Рафаэль, а может, не будем допивать вискарь? Пусть еще простоит пятьдесят один год как сувенир. В музеях современного искусства недопитая бутылка произвела бы фурор, а если она еще одна из десяти сохранившихся, ей вообще бы цены не было.

Рафаэль не ответил. Он сидел, прикрыв глаза ладонью, и рыдал.

– Эй, Раф, что случилось? Ты чего?

Рафаэль затих. Я не знал, как себя вести, что говорить. Неужели этот виски так его впечатлил или, может, пробудил какое-то воспоминание? В таких случаях лучше подождать и не лезть в душу, человек сам всё расскажет.

Я замолчал, гадая, что же произошло. Наконец Рафаэль пошевелился, вытер слезы, посмотрел на меня серьезным взглядом, разлил остатки виски по бокалам и произнес:

– За искусство, Максим! Ты не представляешь, что оно для нас значит.

– Почему же, представляю. Это память поколений, жизнь предков среди нашей жизни.

– Я не об этом. Я говорю сейчас о его величестве маркетинге и рекламе. На них держится все современное искусство. Эстетика не в мазне, что висит на стенах модных площадок, не в непонятных предметах, разбросанных по углам, а в схемах их продвижения. В историях становления художников, в их раскрутке, как сейчас модно говорить. Есть такой известнейший художник Джефф Кунс. Так вот, давай представим, что проводим эксперимент. Возьмём шесть одинаковых металлических шаров, три отдадим Кунсу, три тебе. Вы склеите их между собой абсолютно одинаково, до микрона. Далее Кунс выходит к публике, где все сразу восхищены его шарами. Чего они только там не видят! И идею сотворения мира, и гармонию, и плавность форм, и великий замысел. Стартовая цена на аукционе за шары Кунса – два миллиона долларов. Выходишь ты, Максим, с такими же шарами к этим же людям. И что? Ни стартовой цены, никакой плавности форм и великого замысла. Если ты беден и неизвестен, твои шары и даром никому не нужны. Понимаешь, о чем я, где здесь искусство?

– Ты поэтому так расстроился?

– Ты о чём? А… об этом? – показав, как минуту назад прикрыл лицо ладонью, он рассмеялся. – Друг мой, я плакал, когда появился на свет, и это был первый и последний раз, когда я поддался чувствам. Удивлен твоей слепоте – то были не слезы, а смех. Поздравляю, твой первый урок окончен.

– Не понимаю.

– В эксперименте с Джеффом Кунсом ты – публика, я – это он, а его шары – это наш виски… Не понял?

– Пока нет. – Я начинал раздражаться.

– Мы с тобой только что допили обычный, дешевый односолодовый виски, что продаётся в каждом магазине. Тот полувековой, у меня в графине дома. Такая вот подмена…