Андрей Респов – Без права на подвиг (страница 45)
— Ну-ну, Пэтэр, не стоит переигрывать. Я ведь ещё ничего не решил. Продолжай трудиться и…жди новостей. Посмотрим, какой из тебя выйдет работник, — гауптман одарил меня ещё одним холодным взглядом и, развернувшись, зашагал к машине, делая на ходу знаки автоматчикам.
— Чего рот раззявил? Работай! — подошедший Грицко несильно пристукнул по краю ведра концом дубинки, — вместо обеда ты с бригадой закатишь наполненную вагонетку на второй разгрузочный стол. Норму никто не отменял! — и заржал, заметив мою реакцию.
Подошли Алексей и Мага со строительными носилками.
— И пошевеливайтесь, — уже от навеса прикрикнул полицай.
— Вот же, козлина! — сплюнул Лёха, берясь за лопату.
— Нэ обижай хорошее животное, Льёшка! — Мага стал ведром нагребать в носилки уголь, — а ты, Петро, не переживай, я раздатчикам наши котелки отдал: баланды и хлеба нам оставят. Холодной, правда. Но всё лучше.
— Спасибо, Магомет, — сердечно поблагодарил я дагестанца.
— Аллах всемилостив, Петро…
Глава 13
Он считал своей обязанностью подавать милостыню нищим, но подавал только изъятые из употребления монероны да стёртые су, и, таким образом, умудрился по дороге в рай попасть в ад.
Завершая с товарищами загрузку вагонетки, я всё продолжал раздумывать о туманных обещаниях гауптмана. Что это было? Действительно, подтверждение возможной отправки меня в контору горного инженера Иоганна Вильчека? Или что-то совершенно другое. Гауптман явно был раздосадован проигранным пари или это спектакль для меня? Уж больно скользкий тип этот офицер. Надо бы поаккуратнее узнать, кто он и что он такое в Цайтхайне. А может, я слишком преувеличиваю собственную значимость?
Заталкивая в гору наполненную вагонетку, я отметил, что левая рука уже практически не болит. Мимолётно порадовался отсутствию ещё одной проблемы и как водится тут же забыл об этом, погрузившись в рутинную шахтёрскую работу.
Устали мы сегодня, конечно, до полуобморочного состояния, поэтому в бараки не просто возвращались, а буквально
Припрятанные на обеденной раздаче холодные порции баланды проглотили почти не заметив, расплатившись с дежурной сменой кашеваров половиной пайки хлеба каждый. Справедливо, но всё же лучше, чем ничего.
Ужин, состоящий из горстки полуразваренного гороха и ложки свекольного мармелада на сахарине, запил кружкой кипятка. Отчего настроение немного улучшилось, в особенности в ожидании ночного визита к Шурке-Механику.
Обещание гауптмана — это, конечно, неплохо и будоражит воображение, но коммерческие возможности Сан Саныча вселяют в меня гораздо большую уверенность.
Завалившись на нары и вспомнив о желании осмотреть руку, я, наконец, стянул пропитанную потом и грязью гимнастёрку. За водой в угол барака идти было откровенно лень. Не помешало бы стереть с шеи и лица влажной тканью въевшуюся угольную пыль. Хоть какая-то иллюзия гигиены. Но гимнастёрка так заскорузла от угольной пыли, что её саму, похоже, пришлось бы вымачивать полдня.
Луч света от прожектора, пробивающийся сквозь ближнее оконце барака, падал как раз на проход между моими и соседними нарами.
Своего освещения у шахтёрских бараков не было. А за использование любого открытого огня, как гласил специальный документ, вывешенный у входа в каждый барак рядом с огнетушителем, полагалось наказание плетьми.
25 ударов. Такое же наказание следовало в случае, когда военнопленный не отдавал честь при встрече с любым немецким военнослужащим. Попытка пожаловаться на немецкого охранника рассматривалась не иначе как клевета. За порчу имущества также наказывали плетьми.
Я аккуратно ощупал внешнюю сторону плеча, локоть, совсем не ощутив тех болезненных ощущений, что были после падения с вагонетки. И тут мой взгляд упал на сияющие ровным зелёным цветом татуировки матрикула.
Ёшкин кот! Какой же самодовольный и невнимательный идиот! Давешняя боль была не от травмы или ссадины. Матрикул недвусмысленно подавал сигнал о нахождении рядом Демиурга. Того, ради которого я и отправился в эту грёбанную клоаку. Ах ты ж, досада какая…
Сердце бешено заколотилось. Так, отставить мандраж! Лучше подумаем, кто бы это мог быть? Это явно не кто-то из заключённых, однозначно не гауптман и даже не его дружок-инженер. Всех они были со мной в контакте и раньше, при этом Матрикул хранил гробовое молчание. Остаются: водитель гауптмана — щуплый гефрайтер, два автоматчика и женщина унтер-офицер с кожаной папкой.
Могли быть, конечно, и другие прибывшие в лагерь новые лица. Но ведь кроме машины гауптмана никаких других транспортных средств, насколько мне помнится, на загрузочной площадке не было! Да и боль в руке стихла примерно в тот же промежуток времени, когда гости из Цайтхайна убыли восвояси.
Интуиция просто кричала о том, что Демиург был среди сопровождающих гауптмана. Что ж. Тем больше поводов выяснить, что это была за барышня и солдаты гауптмана. И начну я, пожалуй, с расспросов Шурки-Механика. Он ведь не сразу попал на шахту. Наверняка покрутился какое-то время в шталаге Цайтхайн.
От возникшего азарта предвкушения усталость смыло, словно надпись на песке морской волной. Даже жёсткие доски нар и начавшие возню в ожидании ночного пира вши не могли испортить моего настроя.
Это же надо! Всего полтора месяца — и я напал на след Демиурга. Понятное дело, что это пока даже не половина миссии. Но хотя бы радостно, что я где-то рядом.
Нет…кровь из носа, а я обязательно выясню, что за краля приезжала с гауптманом и где её искать! Матрикул молчит, значит, в пределах пяти-восьмикилометрового радиуса Демиурга уже нет. Ну а потом можно будет и планировать захват и побег. Других способов добраться с Демиургом до ближайшей точки рандеву я не видел.
Еле-еле в нетерпении дождался отбоя. Хорошо хоть здесь напрямую не запрещено ходить из барака в барак по ночам. В шталаге, говорят, за это любой охранник открывает огонь без предупреждения.
А ещё поговаривают в последнее время в Цайтхайне охранники новую моду завели. При смене в десять часов вечера, обычно уходящие на отдых передавали собак и оружие вновь заступающим.
Охранники поднимались по лестнице на вышку. При передаче оружия часовой, отстоявший свою смену, давал короткую очередь из пулемёта в толпу заключённых, согнанных в центр лагеря на вечернюю поверку, как доказательство того, что он передаёт исправное оружие. После этого заступающий на пост часовой лично сам проверял пулемёт, снова давая очередь по толпе. Не особо прицельно, но жертвы иногда были. Доставалось и основному, и транзитному составу заключённых, выходящему на построение, так как больные, полицаи, работники госпиталя и прочие писари с хлеборезами отсиживались в своих бараках и хозпостройках. Испытывать судьбу дураков не было.
Сомневаюсь, конечно, что такое происходило каждый день. Ибо такой перерасход боеприпасов для рачительных немцев — это не совсем то, что укладывается в рамки привычного представления о вермахте.
Следует отметить, что в нашем лагере для арбайткоманды, кроме бараков, мастерской, карцера и карантинного сарая (он же использовался как морг) других строений не было. Так, несколько вспомогательных навесов. Пара колодцев. И три отхожие ямы с деревянными помостами и брёвнами вместо стульчаков.
Даже производственный отдел и администрация находились в соседнем чешском посёлке, где традиционно проживали местные шахтёры. Полицаям приходилось ночевать в специально выделенном закутке одного из бараков — единственном месте, имеющем кроме мастерской Шурки электрическое освещение и сваренную из железа печку.
Медосмотры заключённых были редки: за почти месяц моего пребывания я так и не наблюдал ни одного. Поэтому сегодняшняя смерть Димона от скоротечной чахотки из моей бригады не была чем-то из ряда вон выходящим.
В основном бы лагере его и Лёху давно отделили от других и отправили сначала в карантинный барак, потом в лазарет. Хотя освобождение от тяжёлой работы стало бы довольно условным. Неходячих больных кормили по остаточному принципу, половинной пайкой, а то и просто пустым кипятком три раза в день. Нередкими были так называемые «отборы на временные работы».
Комендант лагеря или его заместитель — зондерфюрер часто «баловали» контингент больных распоряжениями об отправке ходячих на погрузку и заготовку леса, разгрузку вагонов. Да и просто сдавали внаём доходяг местным фермерам и прочим мелким предпринимателям, кладя, естественно, доходы в собственный карман. И никакой заботой об экономике великой Германии тут и не пахло.
В немецком тылу при малейшей возможности свой гешефт делали все, невзирая на принадлежность к военной или социальной группе. В моей реальности историки отмечали, что даже фюрер предпочитал, чтобы его адъютанты приобретали кофе исключительно на чёрном рынке, о чём он не раз настойчиво им напоминал. Интересно, а нынешний рейхсканцлер Герман Геринг, известный гедонист и не дурак пожрать, тоже поощряет чёрный рынок? И проповедует принцип фашистских бонз: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку»?