Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 93)
– Витаминам я не доверяю, – говорит она. – Они могут дружить и со стафилококками, и со стрептококками.
И всегда на руках, на ногах и на шее у нее можно видеть там и сям круглые, продолговатые и разветвленные ярко-красные пятна: это – фталокром, покрывающий все замеченные на коже царапины, трещинки, ссадинки.
А другая дама отличается уже не антисептикой, а просто страстью к чрезмерной чистоте вообще. Чистота, конечно, очень полезна и для души, и для тела; но так как все абсолютное недоступно в несовершенной земной жизни, то этой бедной женщине всегда не хватает дня, чтобы достигнуть своего идеала. То появится какое-то странное пятнышко на паркете, которое не хочет сходить, несмотря на трение, на скобление и на вытравливание. То остатки серебра начинают темнеть; то на статуэтку села муха; то на обоях в гостиной вскочил какой-то волдырь.
Бывает, возится это несчастная весь день, выбивается из сил, сляжет, наконец, изнеможенная на диван, чтобы перевести дух. Муж стоит мрачно возле, говорит:
– Ты так умереть когда-нибудь можешь, душечка.
А она резко отвечает:
– Лучше умереть в чистоте, чем жить в грязи.
Однако, довольно раздражать дам. Остановимся на этих женских примерах и перейдем на мужские. Не буду я приводить серьезных патологических случаев, связанных с мужской выпивкой под соленый огурец, или без огурца: это не входит в настоящую задачу. Но легких уклонений от нормы и среди нашего брата немало. Только, в отличие от женщин, мужчины впадают в уклонения не по признаку практической жизни, а, главным образом, – по признаку идеологическому.
Некоторые, например, проявляют не то чтобы манию величия, но как бы сказать, – манию величавости. Взгляд их – загадочно-пренебрежительный; на лбу этакая поперечная складка горделивого самосознания. Одного из них, наверно, многие русские парижане встречали: он всегда ездит в метро с русским университетским значком на отвороте пиджака. Болезненным самомнением отличается и другой мой знакомый, который возомнил себя исключительной личностью: оказывается, он, – единственный в нашей русской колонии сын простого солдата и не имел никаких предков ни при Екатерине Великой, ни при Петре. Приблизительно такой же странностью обладает и другой мой приятель: каким-то чудом ему не удалось получить в свое время чина выше подпоручика, и теперь он этим чином болезненно чванится: кругом – десятки генералов, сотни полковников, столько же ротмистров; а он, подпоручик, – один. Вроде маршала. И, разумеется, этот маршальский жезл ударил ему в голову.
Другой разряд наших неуравновешенных мужчин отличается уже иной формой уклонения от нормы, а именно – мультилоквенцией. Мультилоквенция обычно считается женской болезнью; но за долгие годы эмигрантского существования мужчины так часто в домашнем обиходе заменяют женщин – стирают, гладят, готовят обед, починяют белье, что в них поневоле выработались и специфические женские качества. Единственная разница только в том, что женщины любят слишком много говорить о настоящем, об окружающем, а мужчины – о прошлом, об окружавшем. Кто из нас не слышал подробностей о минувших боях от таких словоохотливых собеседников, от которых невозможно никуда отступить в полном порядке? А как был я однажды потрясен, когда один бывший судебный следователь в продолжении нескольких часов во всех деталях описывал мне вскрытия двадцати четырех трупов, при которых ему пришлось присутствовать в течение своей деятельности.
К счастью, среди разных представителей мультилоквенции встречаются иногда и совсем безобидные, не требующие никакой жертвы со стороны слушателей. Вот, вспоминается мне один очень милый соотечественник, с которым одно время пришлось жить в одной квартире и даже быть соседом по комнате. Оказался он человеком застенчивым, а потому нелюдимым, неразговорчивым. Стеснялся не только многолюдного общества, но даже одиночных собеседников, если был мало с ними знаком.
Но когда оставался он в своей комнате один, с глазу на глаз с самим собой, вся застенчивость сразу исчезала. Себя он совершенно не стеснялся, был с самим собой на дружеской ноге, становился словоохотливым, находчивым и даже остроумным.
– Ну, что, брат, Николай? – слышал я сквозь щели внутренней двери, соединявшей наши комнаты: – Свалял ты сегодня дурака?
– Да уж, свалял, с грустным смехом отвечал Николай:
– А я, ведь, тебя предупреждал: не верь Заковыркину, – продолжал Николай. – Какой разумный человек может поверить в существованье мази, которая вполне обновляет поношенные костюмы?
– Это верно… – соглашался Николай. – Но, ведь техника так бешено развивается…
– Техника-то развивается, верно, – соглашался Николай, – но вместе с нею развивается и жульничество. Ты сам посуди: ну, какой химический элемент в состоянии из старого костюма сделать новый?!
– Да там внутри что-то секретное есть. Уголь вместе с перекисью водорода…
– Эх, сам ты – перекись: пять тысяч внес в это дурацкое дело!
– Ну, да. Зато я должен был получить пятьдесят процентов чистого дохода!
После всего этого – временное молчание. И затем снова слышно:
– Ну, ладно… А теперь, – может быть, выпьем чайку, Николай?
– Отчего же, выпьем, – отвечает Николай.
– У нас там, кажется, и печенье есть, – говорит Николай. – Да, как будто есть, – соглашается Николай.
– Так зажигай примус, Николай, – просит Николай.
– Отчего же, сейчас зажжем и примус!
После этого опять некоторое время молчание. A затем слышится уже не разговор, a пение. Мой сосед – большой меломан, в России любил посещать оперу, из всех композиторов больше всех увлекался Верди.
И вот из-за стены доносится трагический дуэт, кажется, – из «Бал-маскарада». Между матерью, колоратурным сопрано, и сыном, басом, происходит тягостный разрыв:
– Ты мне не с ы ы ы ы ы ы н! – тонким голосом выводит колоратуру Николай.
– Ты мне не м а а а а а т ь! – негодующим певучим басом отвечает Николай.
Не знаю, какой процент составляют люди с психическими уклонениями среди иностранцев. Редко бываю в их среде. Но у нас, русских, этот процент довольно высок.
И, вот, я часто думаю: как хорошо было бы человечеству установить для всех культурных людей один общий средний нормальный тип человека, при сравнении с которым каждый желающий мог бы определить, чего ему не хватает, или что у него находится сверх меры. Ведь, в Севре, например, хранится эталон официального точного метра, по которому должны равняться все металлические и деревянные метры, находящееся в продаже и в употреблении. Это – одна десятимиллионная часть четверти парижского меридиана. Точно и ясно. А почему наука не сделает того же самого с человеком? Пусть найдет идеально-уравновешенного индивидуума, который все делает нормально; говорит, сколько полагается, молчит, сколько надо; проявляет в меру пристрастия, в меру любит, в меру ненавидит; смеется достаточно, но не слишком, плачет, как полагается приличному человеку, но не навзрыд. Эталон такого идеального типа можно было бы тоже поместить куда-нибудь в Севр или в парижскую Палату мер и весов, дать даровую квартиру, стол, отопление, освещение и показывать публике, желающей избавиться от всяких бзиков и пунктиков.
Неужели психологи и психопатологи никогда до этого не додумаются? Хотя бы фрейдисты?
Между прочим, помню, знал я одного такого идеального человек лет двадцать тому назад. Не представляю, где он теперь. Уравновешен был чрезвычайно. Умеренно ел, умеренно пил, умеренно думал, умеренно развлекался, умеренно страдал, умеренно наслаждался, умеренно вспоминал, умеренно слушал. Другого такого я за всю свою жизнь не видел.
И как обидно: не повезло ему в жизни! Женился один раз – жена почему-то отравилась. Женился во второй раз – вторая жена выбросилась из окна с пятого этажа.
«Возрождение», Париж, май 1955, № 41, с. 72-77; июль 1955, № 43, с. 134-139; сентябрь 1955, № 45, с. 74-80; октябрь 1955, № 46, с. 101-108.
Новые методы
В конце концов бесконечные разговоры об обычной атомной бомбе и о бомбе водородной начинают надоедать.
Сначала была просто бомба. Затем супер-бомба. Теперь бомба водородная. В общем, никакой фантазии у этих ученых.
Отыскали один путь разрушения и с тупым упорством продолжают топтаться на нем.
Вот если бы от меня зависело, я бы в американскую комиссию по защите страны обязательно ввел в качестве непременных членов, помимо физиков, химиков и инженеров-техников, писателей романистов. Для расширения научной фантазии.
Со времен Каина человечество изобрело только один способ войны: взаимное физическое уничтожение с предварительной ложью и жульничеством. Чтобы окончательно победить, обязательно нужно убить. Какой-то идиотский социальный закон…
Между тем, если вдуматься в вопросы защиты и нападения, для победы совсем не обязательно физически уничтожить противника.
Ведь вот, немцы придумали в конце первой войны способ ослабления России при помощи морального разложения. Скинули на нашу территорию не бомбы, не газы, и не микробы, а нечто совершенно новенькое: вагон отвратительных человеческих выродков. И генераторами какой страшной разрушительной энергии оказались эти дегенераты!
Как мы знаем, большевики в огромном масштабе использовали немецкий опыт. И успешно воюют теперь при его помощи своими пятыми колоннами и в мирное, и в военное время.