Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 92)

В общем, живется этой даме не плохо. На судьбу не жалуется, а главное – на будущее смотрит спокойно, зная, что в случае третьей мировой войны ей есть чем перевязать чемоданы, письма, фотографии, гравюры и прочие вещи, необходимые при бегстве от атомных бомб.

Впрочем, иногда бывают у нее и тревожные минуты и даже драматические положения… Помню, однажды пригласила она меня позавтракать с нею. Угостила на славу. Кофе было даже с ликером. Но после завтрака мне нужно было отнести на почту заказную бандероль, чтобы отправить в Америку. И я неосторожно сказал:

– Дорогая Вера Андреевна, не можете ли вы дать мне какую-нибудь тонкую веревочку, чтобы обвязать бандероль? Боюсь в пути бумажная оболочка может расклеиться.

Сказал я это и тут же сообразил, какую сделал оплошность. Хозяйка покраснела, глаза заметались в разные стороны, на лице появились складки страдания. Она нервно задвигалась на плетеном стуле, будто снизу под нею развели небольшой костер… И дрожащим голосом проговорила:

– Веревочку? Хорошо… Только не знаю… Найдется ли? А, кстати, скажите: вы, кажется все знаете… Чем отличается водородная бомба от обыкновенной атомной?

Веревки я так и не получил.

Знаком я и с другой дамой, по некоторым своим склонностям напоминающей Веру Андреевну. Она тоже очень культурна, тоже мила, отзывчива к чужой беде, прекрасно играет на рояле. Только – одно грустно: у нее страсть ничего не выкидывать из того, что когда-нибудь попало в ее квартиру.

В передней все места, кроме дверей, заняты от пола до потолка коробками разных национальностей и разных размеров. Есть американские с надписью gift; есть английские, шведские, швейцарские; есть, конечно, много и французских, главным образом от оптовой продажи «флай-токса» и ДДТ. А, кроме того, масса других, поменьше: от ботинок, от шляп, от платьев, от панамозы для стирки, от наба, от соли, от сахара, от соды и от прочего такого всякого. И только около вешалки эти все коробки слегка раздвигаются, чтобы дать место жестянкам. Ведь и жестянки тоже требуют своего места! За тридцать то лет, сколько можно съесть консервов даже самой скромной и нетребовательной женщине! И варенье, и горошек, и фасоль, и томаты, и сардины, не говоря уже об анчоусах и Нескафе.

Разумеется, все эти жестянки можно было бы хранить где-нибудь в другом месте, хотя бы в гостиной, если в квартире нет «плакаров»249. Но так может говорить только тот, который не видел гостиной, она же столовая. Тут, в гостиной, вполне достаточно и своих вещей, чтобы втискивать сюда какие-нибудь анчоусы или сардины. Здесь сгруппировались все бутылки, все склянки и вся побитая посуда с 1925-го года. Бутылки и склянки расположились бордюром вокруг комнаты по стенам в порядке их роста: от большого пузатого кианти до маленького пузырька из-под камфарного масла. А посуда громоздится на буфетном шкапу и на двух прилегающих столиках для бриджа. Чего, чего тут нет! И бывшие фарфоровые чайники с провалившимися носиками, представляющее жуткую медицинскую картину; и распавшиеся на части фарфоровые тарелки, белой костью на месте распада указывающие на свое благородное происхождение; и осколки чашек и блюдец, и бывшие чайные ситечки, у которых мелкие дырочки слились в одну общую просторную дыру; и несколько насквозь прожженных кастрюль, рядом с которыми расположилась и кастрюля целая, но с предательской ручкой, которая начинает вертеться в руке, когда нужно снять кипящее молоко.

Только стоящий с противоположной стороны комод в этой столовой сравнительно пуст. На нем слева стоит пылесос, посреди – туалетное зеркало, а справа – флаконы с бывшим одеколоном, гребни, щетки, бигуди и пять будильников. Из будильников идет только один; но как идет! Остальные же полукругом стоят возле него и с восторгом на своих круглых лицах прислушиваются к его неутомимому стуку.

Опять, казалось бы, пылесос из этой компании будильников и флаконов можно было бы изъять и поместить куда-нибудь, например, в спальню. Хозяйка сама это понимает отлично и в свободное время часто обдумывает этот вопрос. Но где в спальне найти свободное место, если там сконцентрировались в разных местах кипы старых русских, французских и английских газет, горшки с хранящимися в них выжатыми тюбиками от зубной пасты, корзины с истлевшим бельем, а главное – восемнадцать пар ботинок, скопившихся со времен новороссийской эвакуации?

С чем, с чем, а с этими ботинками Евдокия Васильевна никогда не расстанется. Она, быть может, уступит кому-нибудь все выжатые тюбики от зубной пасты; возможно – откажется от части старых газет; но каждая пара туфель дорога ей индивидуально, как память. В этой, коричневой, она подавала в русском ресторане в Константинополе… Уже тогда на одной из них почему-то съехал на сторону каблук. А в этой – проводила время в Софии. В Софии Петр Иванович, влюбленный тогда в нее, на одну из них деликатно нажимал под столом сапогом военного образца, стесняясь открыто признаться в любви. Хорошее время было! А в этой паре, оливкового цвета, у которой обе подошвы отскочили, она ходила по Вранячкой Бане, в Сербии. За нею тогда ухаживал один македонец, хотел даже жениться, но она испугалась, отказала ему, а он с горя наелся ражничей250, чивапчичей251, и с таким количеством паприки, что получил заворот кишок и скончался. Говоря по-сербски – «цыркнул».

А сколько всяких воспоминаний с остальными пятнадцатью парами!

Однако, есть у меня некоторые знакомые и совсем другой категории. Преувеличенно заботящиеся не о своем будущем и не о прошлом, а о своем настоящем. Прежде всегоо здоровье.

Например, парижанка Алла Владимировна.

Сколько уже лет мучается, бедняжка, от неизвестной болезни, которую и она сама и никто из докторов определить никак не могут. Симптомы этой болезни очень загадочны: нигде ничего не болит, нигде не сосет, не скребет, не ноет, даже не чешется. И припадков никаких не бывает, и желудок варит исправно, и головокружений нет, и все отправления как будто нормальны. А, между тем, совершенно ясно: ужасная болезнь где-то сидит. И найти ее нужно во что бы то ни стало.

Докторов она меняет часто, так как все они – коновалы и ничего не понимают. Некоторые из них даже грубы и нахальны. Один, француз, после осмотра сказал, что завидует ей и сам бы желал быть таким здоровым, как она. А другой, русский, на просьбу Аллы Владимировны прописать что-нибудь, начертал ей следующий наглый рецепт:

«По утрам: крепкий кофе с молоком или со сливками, бутерброды с ветчиной или колбасой, сдобная булка с вареньем.

За пять минут до завтрака – две рюмки водки, пирожки с мясом, сосиски с кислой капустой. Через десять минут после этого: эскалоп с гарниром и отварная рыба, если нет жареной; на сладкое – фруктовый салат.

Вместе с едой – двадцать капель воды и пол-литра красного вина. После еды через пять минут – кофе с коньяком».

Только одного приличного доктора нашла Алла Владимировна, который действительно внимателен и удачно поддерживает ее хрупкое здоровье. Обычно прописывает он пять-шесть разных лекарств сразу, предупреждая, однако, что не следует слишком злоупотреблять их приемом. Алла Владимировна после визита радостно направляется в аптеку, покупает все, что нужно, несет домой и бережно прячет в особый шкапчик: там хранятся у нее все другие патентованные средства, прописанные за последние годы: липиодоль, нисиль, кодоформ, актифос, падериль, октенсаноль, пеиристальтин, дезинтекс, уроформин… Разумеется, ничто из этого не принимается, но на всякий случай содержится в строгом порядке, чтобы в любой момент быть под рукой. Бывает, что кто-нибудь из близких людей спросит Аллу Владимировну, почему она не попробует принять что-либо из этого фармацевтического богатства? Но она или отводит разговор в сторону, или неохотно отвечает:

– Я недавно прочла в «Ридерс Дайджест», что современные лекарства очень сильны и что пользоваться ими могут только вполне здоровые люди.

Вообще же Алла Владимировна не любит, когда кто-нибудь, даже из близких друзей, вмешивается своими советами в ее способы лечения. А самое неприятное для нее, это – если неосторожно сказать ей, что за последнее время она очень поправилась и что вид у нее превосходный.

– Ну, что вы говорите? – возмущенно отвечает она. —Я никогда не чувствовала себя так отвратительно, как теперь!

За все время нашего знакомства один только раз призналась она мне, что чувствует себя значительно лучше. Но, сказав это, тут же тревожно добавила:

– Ох, боюсь… Ни к добру это!

Мог бы я, помимо Аллы Владимировны, привести еще несколько примеров странностей у некоторых знакомых дам. Одна, например, смертельно боится заразиться чем-нибудь и потому главную часть жизни тратит на антисептические меры; на свое портмоне или на кошелек со страхом смотрит, как на жуткий очаг заразы; вынув из них при расплате в магазине тысячу франков, или сто, или двадцать, и получив сдачи, она торопливо направляется домой, обмакивает руки в крепкий раствор жавеля, затем моет их мылом, a после этого скребет щеточкой, чтобы зараза случайно не забралась под ногти. Каждую кастрюлю, прежде чем варить в ней что-нибудь, она сначала обеззараживает продолжительным кипячением воды, чтобы убить все бактерии, которые могли в нее забраться после предыдущего употребления. Овощи предварительно протирает эфиром, моет «в нескольких водах» и только тогда готовит салат. Кожицу от фруктов никогда не ест, хотя в ней и находятся витамины.