Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 95)

Начнем хотя бы с британского льва. Какой это был символ мощи, несокрушимости, непревзойденного земного величия!

Когда в начале столетия британский лев величаво дремал, все население Азии и Африки ходило на цыпочках, чтобы не нарушить покоя его величества, царя всех зверей. Когда этот лев открывал глаза, все на востоке, на юге почтительно опускали взоры к земле. Когда лев слегка потягивался, все растягивались ниц. А когда он начинал недовольно ворчать, все, затаив дыхание, ждали: что будет? Какая гроза разразиться?

И германский или русский орел… Или символ небесных высот на земле – американские звезды…

Взмахнут орлы крыльями – и несется буря над Азией. Дрожит Африка. Бежит от немцев, куда глаза глядят, перепуганное племя Герреро. Прокричит галльский петух, – и весь Индокитай знает, что пора вставать, приниматься за обработку хозяйских плантаций. И американские звезды не всегда вызывали одни только поэтические чувства: нередко оказывались вспышками мощных разрывов…

Появлялся где-нибудь далеко за морями англичанин, американец, немец, русский, француз… И все почтительно уступали дорогу. С благоговением глядели вслед. И какой ореол вокруг каждого консула! Какое священное поклонение военному кораблю, ставшему на рейд у берегов!

Пятьдесят лет прошло. Достигнуты высоты необычайные. Авиация, радиофония, телевизия, говорящие фильмы, превращение элементов, разложение атомов, кванты, сюрреализм, социализм осуществленный на опыте…

А заснет теперь английский лев – и прохожие снисходительно похлопывают его по спине. Откроет лев глаза – никакого впечатления нигде: точно и не просыпался. Проворчит – никто не замирает в молчании. Наоборот, все начинают галдеть. Встанет, наконец, начнет бить себя хвостом по бокам, показывая, что он рассердился, – а все вокруг с любопытством смотрят: чего он скулит? Кое-кто хватает даже за хвост.

И орлов уже нет никаких. Кричит о чем-то осипшим голосом оставшийся в одиночестве галльский петух, не то кому-то угрожая расправой, не то сам боясь, чтобы его не зажарили. Помахивают американцы перед чужим носом своими звездами, но никто не верит, что это искры со скипетра громовержца Зевса, а не звезды с рождественской елки.

И никто уже ни в Азии, ни в Африке не уступает дороги, а наоборот нагло толкается. И, завидев консула, подумывает: не щелкнуть ли его по носу?

Вот при таких обстоятельствах и пиши обзор об успехах престижа!

Прогрессировали великие державы пятьдесят лет, прогрессировали. Допрогрессировались. Остались от их величия только рожки да ножки.

И есть теперь всякие державы: и дикие, и полудикие, и малые, и крупные – величиной с Федору255. Но великих держав нет. Были и вышли.

Моторизованная культура

1. Вместо предисловия

Выло это в конце прошлого века. Притаившись, сидел я на любимом ковре под роялем. Над моей головой, опираясь на колонны черных полированных ног, простирался потолок, составленный из дерева, металла и струн. Огромный рояль, точно живое чудовище, дрожал и стонал, грохотал раскатами грома, звенел колокольчиками, пел сладостные непонятные песни.

Это – старшая сестра играла одну из рапсодий Листа.

– A где негодный мальчишка?

Меня нашли, извлекли из-под рояля, заставили надеть пальто и сказали:

– Идем на прогулку. Покажем тебе интересную вещь.

Наш город был не какой-нибудь глухой, жалкий, глубоко-провинциальный. Нет. В нем встречались в большом количестве двухэтажные дома, и было даже несколько трехэтажных, крыши которых казались мне горными вершинами, прикасавшимися к небу и звездам. А по некоторым улицам у нас даже ходила конка, иногда мчавшаяся со скоростью шести верст в час. Счастливый кучер ее мог сколько угодно звонить в висевший наверху сбоку чудесный колокол, и никто ему за это не делал никаких замечаний. А еще более счастливый кондуктор имел в своем распоряжении целую пачку прелестных разноцветных билетиков, которые он продавал по три, по пять и даже по семь копеек. Да они того и стоили: уж очень красивые были цвета.

Но что считалось гордостью города это – величественная главная площадь, вымощенная отличными большими булыжниками. По ним с таким веселым тарахтением можно было ездить взад и вперед на извозчиках. На этой площади стояли самые главные наши строения: с одной стороны – Собор, с другой – каланча. На каланче во время пожаров вывешивались большие черные шары, чтобы прохожие знали, где горит, и чтобы успели побежать туда и полюбоваться, пока огонь не погаснет.

Вот на эту самую площадь меня и повели на прогулку.

– А что здесь будет? – с любопытством спросил я.

– Сам увидишь.

Уже наступал вечер. Становилось темно. Фонари с керосиновыми лампами тускло светили, мерцая и жмурясь от мотыльков, которые вились вокруг, облепляли стекло и падали, опалив крылышки. На площади почему-то находилось очень много народа. Огромная толпа окружала возвышавшийся посреди большой новый столб и чего-то ждала. У столба суетились рабочие, передвигали высокую лестницу, протягивали проволоку. А немного поодаль, окруженный приставами, стоял сам полицеймейстер, величаво покручивал ус и покровительственно-снисходительно оглядывал публику.

Прошло десять минуть. Пятнадцать. Кто-то в толпе громко сказал: «Сейчас зажгут». Все смолкли. И вдруг…

Произошло чудо, потрясшее меня до глубины существа. На самом верху столба в огромном шаре что-то затрещало, зашипело, полетели вниз блестящие брызги, и небывалое сияние распространилось вокруг. Будто в небе, без всякого восхода, появилось солнце и осветило всю площадь. Пожарная каланча внезапно выросла перед нами, точно сама объятая пламенем. Булыжники мостовой засверкали, заиграли серебристой рыбьей чешуей. Каждый ухаб обнаружил свой жуткий провал, каждая лужа превратилась в сказочное озеро, вокруг которого в виде русалок стояли дамы и барышни.

– Ура! Браво! – послышалось в толпе. Раздались хлопки. Полицеймейстер почтительно взял под козырек и слегка наклонил голову, как бы приветствуя от имени местных властей новое завоевание науки. Я не двигался, широко раскрыв рот, впившись взглядом в чарующий стеклянный шар, время от времени повторяя слова, услышанные в ответ на вопрос, что это такое:

– Электрический свет.... Электрический…

A затем, после восторга, неожиданно душу охватила печаль. Мне искренно стало жаль бедные керосиновые фонари, скромно светившиеся вокруг площади; подернутые копотью языки ламп еще более потускнели теперь, наверно из зависти, и беззвучно переговаривались друг с другом о своей будущей грустной судьбе. Да и действительно: нет сомнения, что отныне все мошки и бабочки предательски покинут их и бросятся сюда, к торжествующему новому свету.

Так увидел я первую дуговую электрическую лампу – свечу Яблочкова с двумя угольными палочками.

Помню из той же эпохи еще кое-что, поразившее мое воображение.

В городском театре шел интересный спектакль: показывали на большом экране картины волшебного фонаря.

Такие картины в малом размере я раньше не раз видел у наших соседей по дому. Счастливцу Васе отец купил подобный фонарь, и Вася иногда созывал нас, товарищей, на свои представления.

Но в театре были обещаны совсем другие картины. Во-первых – огромные, в красках. А, во-вторых, что самое главное – с движущимися предметами. На программе так и стояло: «В заключение почтеннейшей публике, без всякой приплаты, будет показан большой железнодорожный мост в Калифорнии, по которому пройдет поезд».

Этой заключительной картины я ждал с большим волнением. И, наконец, счастливый момент настал. Поднялся занавес. На экране появились полупрозрачные зеленые горы, ущелье, пенящаяся река внизу. Над нею, между нависшими скалами, длинный висячий мост. Какой-то шум за сценой, похожий на переливание воды из ведра в ведро, изображал клокотание реки. Но, вот, вдали послышалось гудение поезда; тяжело дышал паровоз; из-за кулис ясно слышалось, как человек десять взрослых мужчин одновременно с хрипом произносили «ух, ух, ух»; стучали колеса, как будто по ним били небольшим молотком. Из-за скал показался локомотив, за ним – вагончики синего, желтого, зеленого цвета. И поезд скользящим движением торжественно проплыл по мосту, огласив зал громким переливчатым свистом. Так обычно свистели у нас по ночам на улицах городовые, гоняясь за вором и крича в промежутках: «держи его!»

Этот движущийся поезд я долго помнил. Незабываемое зрелище. Правда, колеса у него не вертелись. Но что-ж такого? Все равно – хорошо.

А спустя года два, три, произошел у нас в городе такой случай. Отлично его помню. Он поразил не только меня и моих сверстников, но вообще всех более или менее внимательных жителей. Прохожие на тротуарах останавливались; извозчики сдерживали бег коней и с изумлением оглядывались; приказчики выскакивали из магазинов вместе с покупателями.

Да и было от чего взволноваться. Посреди главной улицы по мостовой ехал человек верхом на двух колесах!

Переднее колесо – огромное, чуть ли не в сажень высотой.

Второе, сзади – совсем маленькое. Между ними находилось седло для смелого ездока. Но этот седок вовсе не был тем фокусником, который как-то при мне вынимал из своих рукавов живых голубей и жарил в цилиндре яичницу; не был он и клоуном из нашего цирка: лицо не вымазано мукой, на щеках никаких красных пятен, голова без рыжего парика. Наоборот: вид совершенно приличный. Мягкая фетровая шляпа, обыкновенный пиджачный костюм, лакированные ботинки. И этот удивительный господин не только не имел никакого отношения к цирку, но оказался серьезным молодым инженером, сыном нашего почтенного городского головы.