Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 63)

«Неужели я убита?» – подумала жена, не видя ничего перед собой. Но затем, почувствовав под ногами пол, она приободрилась, нащупала перед собою дверь и захлопнула ее за растерявшимися разбойниками. Поняв, что в темноте грабеж все равно не удастся, те решили бежать. Бросившись к выходной двери, они стали толкать ее наружу, хотя она открывалась внутрь, и думая, что дверь кем-то заперта, выломали прикладами ружей ее нижнюю створку, пролезли в образовавшееся отверстие, натолкнулись на кипящий самовар и вместе с ним скатились к калитке. А в это время подоспел вызванный мною на помощь серб-офицер вместе со своим сторожем. Началась перестрелка, но в полной темноте грабителям удалось благополучно скрыться в горах.

В эту ночь мы, конечно, не спали, принимая визитеров – соседей, которых разбудила перестрелка с грабителями. Главной героиней события была, разумеется, моя жена. Сосед-офицер восторженно жал ей руку; крестьяне, толпившиеся у дверей столовой, шепчась друг с другом, почтительно показывали на нее пальцами, вздыхали и охали. A явившиеся для составления протокола жандармы, установили любопытный факт: в тот момент, когда грабитель собирался выстрелить, дуло его ружья было направлено на мою жену. Но очередной удар стулом перед самым выстрелом отклонил полет пули в сторону; пуля ударилась в ножку стола, затем в кресло и вошла в стену под лампой, описав таким образом, некоторую дугу. Если соединить прямой линией место, где находилось дуло ружья, и место удара пули в стену, эта линия проходила бы как раз через грудь жены.

– Вы, наверно заколдованы, господжо, – с удивлением сказал ей старший жандарм, производивший расследование. Затем он подошел к стулу, сыгравшему такую важную роль во всей этой истории, внимательно осмотрел его, покачал головой, и уверенно произнес:

– Я думаю, если бы тут находилась еще вторая русская женщина, то они вдвоем взяли бы разбойников в плен и сами доставили бы в жандармерию.

На следующий день к нам с визитом пришел сам деревенский лорд-мэр. Он выразил всем свое соболезнованье, сказал, несколько почтительных комплиментов моей жене и оставил Михаилу Алексеевичу, как самому старшему, ружье вместе с патронами на случай, если когда-нибудь все это нам пригодится. Растроганный подобным вниманием, Михаил Алексеевич поблагодарил лорд-мэра, ознакомился с устройством ружья и бережно отнес его в свою комнату.

– Здесь у меня держать его лучше всего, – сказал он мне после ухода высокопоставленного гостя. – Дверь моей комнаты выходит в переднюю около входа со двора. И если какой-нибудь разбойник начнет пробираться к нам ночью, я тут его пристукну.

Прошло несколько дней. Жизнь стала входить в колею. Но разумеется, прежнего душевного спокойствия не было. Особенно по вечерам. С наступлением темноты никто из нас без крайней надобности в сад не выходил, а если выходил, то просил у Михаила Алексеевича его ружье. Да и действительно: отправишься насладиться прелестью сербской ночи, не уступающей по своей красоте ночи украинской, а тут, из-за дерева или из-за куста – разбойник. А то – сразу два.

Днем к нам часто стали приезжать из Белграда знакомые, оповещенные о происшедшем событии. И между ними навестил нас бывший сотрудник «Нового времени» полковник Резанов191, направлявшийся через Белград во Францию. Резанова мы с Михаилом Алексеевичем давно не видели и очень рады были его приезду. Целый день провели мы с ним в воспоминаниях о счастливом дореволюционном Петербурге, в беседах о последних событиях. Много жуткого рассказал он о борьбе с большевиками в районе Минеральных Вод, где он, как бывший военный прокурор, стоял во главе особого отдела Добровольческой армии. И в этих беседах, затянувшихся до позднего вечера, наш гость пропустил последний поезд в Белград.

– Ничего, ничего, – успокоили его наши дамы. – Мы вам устроим постель на тахте в столовой. А утром выпьете чаю, закусите и тогда решите, когда ехать.

Разошлись мы поздно, после полуночи. Весь дом погрузился в сон. Только Суворин еще не спал, по обыкновению что-то читал, лежа на своей убогой железной кровати. Резанов тоже сначала заснул, по затем, вдруг, проснулся, почувствовав, что его тянет на продолжительную прогулку по саду. Будучи человеком крутым, суровым и подчас даже жестоким по отношению к врагам-большевикам, он был очень деликатным и даже застенчивым по отношению к друзьям, особенно к дамам. Чтобы никто из чутко спавших не заметил его тайной ночной экспедиции, он взял в руки свои башмаки, беззвучно прокрался до выхода в сад и благополучно исчез на некоторое время.

На обратном пути, подойдя ко входной двери в переднюю, он снова снял башмаки, осторожно стал приоткрывать дверь, которая неожиданно скрипнула, замер на месте, подождал, сделал несколько бесшумных шагов и вдруг истерически вскрикнул:

– Михаил Алексеевич! Это я!

Из освещенной щели приоткрытой двери суворинской комнаты прямо к его голове направилось зловещее дуло ружья.

II

Пребывание на даче в Раковице после нападения разбойников окончательно потеряло для нас всякую прелесть, и мы с М. А. Сувориным решили перебраться обратно в Белград. Однако, чем заняться там? Правительственный кризис продолжался; надежды получить от сербов обещанных средств на издание «Нового времени» не было никаких. И мы с Михаилом Алексеевичем отправились к Правительственному уполномоченному Сергею Николаевичу Палеологу192 просить его найти нам какую-нибудь работу. Палеолог был в Петербурге ревностным читателем «Нового времени» и отнесся к нам в высшей степени благожелательно.

– Может быть хотите, я вам дам в моем Управлении должность журналиста, ведущего входящий и исходящий журналы? – участливо спросил он Суворина. – Конечно, с деятельностью настоящего журналиста-публициста эта работа не имеет ничего общего, но все-таки писать придется.

– Входящий и исходящий журнал? – вздрогнув, переспросил Михаил Алексеевич. – Ну, что ж… Спасибо.

– А вам, – обратился Палеолог ко мне, – как более молодому, я могу дать место помощника секретаря. Мой секретарь Сергей Николаевич Смирнов193 очень милый человек, он будет для вас хорошим начальником. A дела найдется немало, так как количество наших беженцев в Сербии с каждым днем увеличивается.

Мы искренно поблагодарили Палеолога и через несколько дней вступили в исправление обязанностей. Михаил Алексеевич добросовестно выводил своим каллиграфическим почерком номера бумаг, числа и имена тех, кто пишет и кому пишут. Иногда он даже вдохновлялся и делал в журнале пером виньетки и графические украшения, так как с детства любил рисование. Что же касается меня, то я не так быстро освоился со своею работой. Особенно тягостно было составлять деловые письма. Я никогда не любил эпистолярной литературы, терпеть не мог писать даже письма свои личные; а тут – чужие. Милейший С. H. Смирнов долго бился, пока приучил меня вести эту деловую переписку бесстрастно, без полемики и без сатирического уклона, особенно когда письма адресовались кадетам, вроде Челнокова.

Зато с приемом беженцев, с утра до вечера толпившихся в нашей канцелярии, я справлялся легко. Давал справки, направлял просителей в соответственные отделы. A беседовать с людьми, только что потерпевшими крушение и потому всегда нервно возбужденными и требовательными, было не так просто. Тогда русские эмигранты еще не писали мемуаров и обычно излагали их своим слушателям насильственно-устно; а выслушивать все это в канцелярии в порядке очереди было довольно затруднительно и требовало особого умения, чтобы ввести речь просителя к краткому изложению цели посещения. С. H. Смирнов учил меня, как нужно прерывать оратора, чтобы он не обижался, и как завладевать темой беседы; однако и сам он иногда попадал в щекотливые положения. Особенно трудно нам было с пожилыми людьми, достигшими в России высоких чинов или значительного положения в бюрократической иерархии. Они большей частью не признавали не только возражений, но даже очередей во время приема. Помню, как один величавого вида старик, минуя очередь, решительно подошел к Смирнову и протянул ему свои документы.

– Простите, голубчик, – с вежливо-смущенной улыбкой проговорил тот. – Я еще должен закончить дело стоявшей перед вами дамы…

– Что? Голубчик? – покраснев от негодования, воскликнул старик. – Извините! Я вам не голубчик, a генерал от инфантерии!

– Ах, да? В таком случае простите за ласковое обращение, ваше высокопревосходительство. Будьте любезны стать в очередь.

У меня же, при исполнении обязанностей помощника секретаря, неприятностей и затруднений бывало еще больше. Однажды, опрашивая в приемной посетителей, прежде чем направлять их к секретарю, или к заведующим различных отделов Управления, я заметил среди присутствовавших странную фигуру, напоминавшую библейского пророка. Некоторые стоявшие по соседству с этим посетителем беженцы с явным недружелюбием поглядывали на него: черты лица, уши и нос явно указывали на его еврейское происхождение.

– Скажите… А вам по какому делу? – учтиво обратился к нему я.

– Что значит – по какому? По самому неприятному. В Новороссийске у меня отобрали паспорт, дали какую-то бумажку. А бумажка где-то по дороге выпала из кармана. И получилось хорошее дело.