Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 62)

– Ну, ты снова сел на своего конька! – пренебрежительно проговорил Михаил Алексеевич. – Я тут и без тебя с едой… того… Это самое… – Он не договорил, чтобы не обижать дам. – А ты хочешь окончательно доконать.

– Пожалуйста, пожалуйста, голубчик, я не принуждаю, – с горькой усмешкой заметил Алексей Алексеевич. – Не веришь – не надо. А, между тем, если бы ты заглянул вот в тот портфель, который я привез, ты бы увидел, сколько благодарственных писем мною получено от выздоровевших.

– Но ругательные, наверно, тоже были?

– Ни одного!

Алексей Алексеевич торжественно поднял указательный палец к потолку, как бы клянясь.

– Ну, да. Понимаю. – Михаил Алексеевич одобрительно кивнул головой. – Очевидно, все, которые не выздоровели, сразу скончались.

И вот, как-то одному из нас пришла в голову дерзкая мысль: не выпускать-ли нам, пока еще нет газеты, какое-нибудь собственное издание, ассигновав на него часть того беженского пособия, которое нам выдавала Державная комиссия? Разумеется, это издание не может быть ежедневной газетой. Не может оно быть и печатным журналом. Не может оно быть ни еженедельником, ни ежемесячником, ни даже ежегодником: средств не хватит. Но что, если печатать его не в типографии, а на гектографе? В количестве нескольких десятков экземпляров? В саду русского посольства, где находится Управление правительственного уполномоченного, есть постоянный продавец газет, с которым можно сговориться. А подписываться своими именами мы, конечно, не будем, чтобы не было стыдно. Зато какая свобода в выборе тем, особенно – сатирических! Кстати, лично я еще по гимназии знал, как составляется гектографическая масса, какими чернилами нужно писать текст. Вот, только одно: какое название дать этому детищу?

Не буду описывать всех наших обсуждений, споров и различных хлопот. Но прошло две недели – и в саду посольства, наряду с настоящими печатными журналами и газетами, стал продаваться скромный журнальчик, написанный от руки фиолетовыми чернилами. И заголовок его ярко выступал па первой странице.

«Ржавый живот».

Слова были как будто русские, слегка фигуральные, даже чуточку неэстетические. Но по-сербски они весьма просто и скромно обозначали: «Скверная жизнь».

Михаилу Алексеевичу, изобретателю «ржавого живота», удалось придумать этот заголовок благодаря славянофильскому анекдоту, который он слышал еще в Петербурге. Рассказывали, что на одном великосветском балу в нашей столице некий молодой сербский дипломат, танцуя с очаровательной хозяйкой дома, восторженно сказал ей: «О, княгиня! Как я люблю в Петербурге бывать в вашей обществе и смотреть на ваш широкий живот!» Княгиня, гордившаяся своей фигурой, демонстративно бросила своего партнера среди зала и пошла жаловаться мужу. Возможно, что дело окончилось бы дуэлью, если бы это филологическое недоразумение не выяснилось вовремя.

К сожалению, наш «Ржавый живот» особых симпатий среди беженцев не вызвал. Наоборот даже. Его стали ругать. Да и в самом деле: кого может убедить статья или фельетон, подписанные одной буквой M, А или С? Я уверен, что если бы Лев Толстой, строго сохраняя инкогнито, печатал свои политико-экономические рассказы и философские рассуждения, подписывая их одной буквой – А, Б, В, Г, Д, или Е, читатели весьма скептически отнеслись бы к прочитанному тексту и, пожалуй, даже говорили: «А это, что еще за тип появился?» Недаром московский издатель Сытин нашел неинтересным и отказался печатать «Тараса Бульбу», когда один начинающий писатель, впоследствии ставший известным, принес ему эту повесть в переписанном виде, и выдал ее за свою.

Впрочем, оставляя в стороне подобные скромные сравнения с Толстым и с Гоголем, должен сказать, что публике мы не понравились, главным образом, за критическое отношение к поведению большинства наших политических и общественных группировок. В самом деле: как бушевали тогда среди нас идеологические страсти, приводившие всех к яростным взаимным обвинениям в гибели Государства Российского: Члены Монархического объединения доказывали, что если бы все депутаты Государственной Думы от крайне-левых до националиста Шульгина188 включительно были перевешаны, то революции не произошло бы. Повесить, кроме того, необходимо было: всех дворян-изменников, вроде Петрункевичей189 и Долгоруковых190, всех либеральных членов городских управ с головами; всех таковых же членов земских управ; и, наконец, большинство присяжных поверенных, профессоров, писателей и журналистов, строго следя, однако, за тем, чтобы во имя высшей справедливости по ошибке не был повешен свой.

Само собой разумеется, что мы, сами будучи монархистами, никак не могли согласиться на такое массовое повешение своих противников, тем более, что это даже технически было трудно устроить в России из-за отсутствия материала и опытного персонала. И вот почему многие белградские монархисты-максималисты «Ржавый живот» не взлюбили.

Ну, а что касается наших кадетов, то они нас не любили еще больше. Да и за что им было любить, если мы в каждом номере нещадно бранили Милюкова? Милюков в это время в кадетских кругах быстро рос в своей популярности, понося Добровольческую армию в, в частности, Врангеля. Так и не водрузив креста на Святой Софии, он предоставил соотечественникам продавать свои нательные кресты константинопольским туркам, а сам отправился в Париж, где быстро достиг авторитета кадетского бога.

Выпустив несколько номеров «Ржавого живота», мы разочаровались в этой затее, прекратили издание. А тут еще произошло нечто такое, что окончательно повергло нас в глубокую грусть.

Как-то раз вечером после ужина засиделись мы на даче за чаем в нашей общей столовой и вели беседу на тему о таинственных необъяснимых явлениях. Присутствовали – Михаил Алексеевич, я с женой и наш секретарь Гордовский. Жена Гордовского накануне уехала – была приглашена в Белград в гости к знакомым.

Так как самовар уже остыл, а тема о тайнах мира еще не была вполне исчерпана, то Суворин в качестве «самоварного мальчика» отнес самовар через переднюю на крыльцо дома, снова поставил его и, в ожидании, пока вода вскипит, вернулся на свое место в столовую.

– Да, – усевшись в свое кресло, продолжал он вспоминать из своей жизни различные необъяснимые случаи. – Вот, например, был я однажды на заутрене в Александро-Невской лавре, где на кладбище находится могила моего отца, Алексея Сергеевича. На литургию не остался, так как к нам на розговены было приглашено довольно много гостей. Однако, прежде чем уезжать домой, отправился я на могилу отца, чтобы похристосоваться с ним. Стал на колени возле памятника, помолился, громко сказал: «Христос Воскресе, папа!». И, вдруг, огромный тяжелый серебряный венок, находившийся под крестом, зашумел, затрясся всеми своими металлическими листьями. А между тем, никакого, даже самого слабого ветерка, не было. Стояла прекрасная тихая ночь.

– Так, так… – после наступившего всеобщего молчания, задумчиво произнес Гордовский. – Ну, а еще? Впрочем… Погодите… Господа! Что это такое?

Он застыл на месте, направив изумленно-испуганный взгляд на вход из передней. Мы тоже посмотрели туда…

Две жуткие фигуры в сербских солдатских шинелях, с обнаженными белыми головами, забинтованными со всех сторон полотенцами, между складками, которых видны были только рот и глаза, стояли у входа в столовую, вытянув перед собой ружья и направляя их дула поочередно на каждого из нас. Какова была программа этих разбойников, очевидно не профессионалов, а любителей, – неизвестно. Не имея при себе никакого оружия, мы, мужчины, покорно поднялись со своих мест. Разбойники, со своей стороны, молча стояли, как будто не зная, как действовать дальше. Наступила тягостная зловещая тишина.

И, вдруг, моя жена, всегда тихая, скромная, уравновешенная, вся дрожа от негодования, бросилась в сторону грабителей, схватила легкий плетеный садовый стул, затоптала ногами и гневно крикнула:

– Вон отсюда! Немедленно вон!

Разбойники продолжали стоять молча, не двигаясь.

– Вы слышали, что я говорю? – повысила голос жена. – Сейчас же убирайтесь! На поле! Хайда! Мы из-за вас потеряли все! Родину! Царя! Бежали! Я должна готовить обед! Муж мой копает землю! А вы нападаете? Уберите ружья! Сию минуту!

Она подняла в воздух соломенный стул и ударила им по ружью одного из грабителей. Тот растерянно крякнул, чуть-чуть отступил и направил ружье на нее.

– Людмила Всеволодовна!.. Бросьте! – умоляюще прошептал сзади Суворин.

– Мила! Оставь! – со своей стороны вполголоса стал убеждать я.

Жена, однако, не унималась. Всю горечь, которая у нее накопилась от наших неудач в Софии, она горячо продолжала изливать в дальнейшей обвинительной речи против разбойников. А я, тем временем, незаметно проскочил в соседнюю спальню, выскочил в окно и побежал за помощью к соседней вилле, где жил с семьей знакомый сербский офицер.

Впрочем, в этой помощи особой надобности не оказалось: жена моя сама справилась с вооруженными бандитами, хотя и с риском для жизни. Заметив, что они постепенно отступают, она энергично продолжала оперировать соломенным стулом, ударяя им то по одному, то по другому ружью, и таким образом, догнала противников почти до самой двери в переднюю. Еще немного – и можно было бы захлопнуть за ними дверь. Но вдруг одно из ружей, направленное в этот момент как раз против нее, выстрелило – и в комнате воцарилась полная тьма. Оказывается, пуля ударила в стену под горевшей керосиновой лампой и лампа потухла.