Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 61)

– А зачем нам ходить? Ты же жалованье получаешь? Жандармам мы платим за то, чтобы они вместо нас ловили разбойников… Вот и тебе. Ты за нас молись, а мы будем по праздникам отдыхать и дома сидеть!

В общем отношение населения было прекрасное, внимательное, благожелательное. Один торговец на базаре в Белграде, узнав, что я русский, дружески потрепал меня по плечу и с сочувствием сказал:

«Эх, руссы! И к чему вы начинали эту войну? Разве у вас своей земли мало?». A другой, уже не базарный торговец, а булочник, искренно меня утешал: «Ну, ничего, братушка, ты хорошо сделал, что приехал сюда: теперь, когда вы “упропастили”183 свою Россию, вместо нее будет великая Сербия!».

Однако, в то время, как сербские мужчины быстро сошлись с русскими мужчинами, перешли на дружескую короткую ногу, совсем не то оказалось с местными женщинами, которые долго и с подозрением присматривались к нашим дамам.

Прежде всего, сербки никак не могли допустить того бесстыдства, с каким русские мужчины, нередко старые и весьма почтенного вида, публично целовали руки своим женщинам, иногда даже совсем некрасивым. И, главное, если бы где-нибудь в укромном углу, тупике; а то – на людной улице, на виду у многочисленных приличных прохожих!

И затем – эта подозрительная любовь русских женщин к чистоте, и не только у девиц, что еще до некоторой степени понятно, но даже у замужних, солидных. Казалось бы – чего проще человеку утром умыться: намочить водой руки, похлопать мокрыми ладонями по лицу – и туалет сразу готов. A русские женщины развратно оголяются до пояса, обливаются, мылятся, опять обливаются, трут себя здесь, трут себя там, обливаются снова, брызгая водой во все стороны, не жалея пола и мастики. И нередко, притом, спрашивают: а нельзя ли у кого-нибудь из соседей принять ванны?

Из-за подобного циничного интереса к ванне одной нашей даме квартирная хозяйка даже отказала в комнате. Явилась как-то раз, с гордым видом, с непоколебимой решительностью во взоре, и заявила:

– Молим вас, господжо, на поле!

И в объяснение своего решения прибавила, что в Сербии так часто как ее квартирантка, моются только одни «распуштеницы»184.

В деле помощи русским беженцам, благодаря стараниям благородного короля Александра, сербское правительство проявило большую щедрость и вызвало с нашей стороны отклик глубокой признательности. Помимо предоставления работы в правительственных учреждениях наравне со своими подданными, оно выдавало каждому русскому восемьсот динар в месяц. Была организована «Державная комиссия», ведавшая ссудами и помощью русским культурно-просветительным учреждениям и организациям. В Белграде была на казенный счет создана русская гимназия, в провинции – русские кадетские корпуса, русские женские институты. На улице краля Милана против дворца, рядом с бывшим нашим посольством, помещалось автономное «Управление Правительственного уполномоченного», подчиненное генералу Врангелю. В Сремских Карловцах, недалеко от столицы при поддержке сербского Патриарха разместился Архиерейский Синод, состоявший из многих наших высших иерархов во главе с Митрополитом Антонием. Там же, в Карловцах, впоследствии находился и генерал Врангель со своим штабом.

А что же произошло с нашей газетой?

Увы! Гадание моей жены оказалось более точным, чем заявления сербских дипломатов в Новороссийске.

По приезде нашем в Белград, Михаил Алексеевич Суворин долгое время ходил по различным правительственным учреждениям, но безрезультатно. В министерстве финансов ему заявили, что у них никаких сведений по данному вопросу нет и что следует обратиться в министерство иностранных дел. В министерстве иностранных дел удивились и предложили отправиться в министерство внутренних дел. Министерство внутренних дел любезно направило Михайла Алексеевича в Канцелярию Пашича185. Канцелярия посоветовала опять побывать в министерстве финансов.

Конечно, будь Михаил Алексеевич достаточно настойчивым, нестесняющимся, он несомненно пробился бы к самому королю, или хотя бы к Пашичу, и дело наверно бы вышло. Но, к сожалению, был он человеком застенчивым, гордым, в жизни никого никогда ни о чем не просил; наоборот – всегда его самого просил кто-нибудь о чем-нибудь. И через две недели хождений по министерствам, когда от него уже стали отмахиваться и говорить «придите завтра», он вернулся домой, мрачно бросил свой портфель на стол и сказал:

– Довольно!

В вечер того дня, когда было произнесено это «довольно», мы, сотрудники, собрались вместе с ним у меня в комнате за чайным столом и стали обсуждать положение. Как быть? Обратиться в «Державную комиссию»? Но во главе «Державной комиссии» стоит Челноков186, по убеждению кадет, а кадеты «Нового времени» не любят. В «Монархическое объединение» Скаржинскаго187? Но «Монархическое объединение» считает нас слишком левым, так как мы работали в Ростове у Деникина, а у Деникина в Особом Совещании находилось несколько кадетов…

Положение, действительно, было не из утешительных. Долго мы пили чай, долго грустно беседовали. И, вдруг, после некоторого молчания, Суворин обращается к моей жене:

– Людмила Всеволодовна… Теперь только на вас одна надежда. Погадайте: что будет?

– Погадать? – испугалась жена. – Ну, нет. Ни за что! Опять плохо выйдет, и вы скажете, что я во всем виновата!

Так наше совещание не привело ни к чему. Зато события сами решили за нас судьбу газеты. Дня через два-три, в Белграде началась продолжительная «криза влады», то есть, кризис власти. Скупщина свергала один кабинет за другим. Пашич то появлялся у кормила правления, то уходил. При таких обстоятельствах нечего было думать о продолжении хлопот, и наша группа временно распалась, каждый стал устраиваться на какую-нибудь службу. А я с женой, Суворин и наш секретарь Гордовский со своей женой сообща сняли на лето дачу недалеко от Белграда в деревне Раковица и вскоре туда переехали.

Устроились мы здесь коммуной, хозяйство вели сообща. Дамы наши взяли на себя жуткую задачу, которую до тех пор никогда сами не решали: готовить еду. Мы с Гордовским топили кухонную печь, рубили дрова, носили воду из далекого соседнего колодца и копали землю для огорода. Суворин же, как человек пожилой, был освобожден от тяжелого физического труда, но делал на базаре кое-какие покупки и обязан был по утрам и по вечерам ставить самовар. Этот самовар нам удалось купить в Белграде у одного старьевщика, который продал его мне в качестве русской машины для кипячения грязного белья.

Кто из нас, эмигрантов, достигших весьма почтенного возраста, не помнит того жуткого времени, когда, приспособляясь к условиям беженской жизни, наши жены, сестры и матери впервые начали кормить нас своими собственными завтраками, обедами и ужинами?

Сколько слез проливали они, стоя у раскаленной плиты перед кастрюлями и сковородками, на которых зловещим синим огнем горели развалившиеся котлеты, угрожающе трещал борщ, превращенный в твердую лепешку из черной капусты и багрового лука, или беззвучно лежала груда пепла, предназначенная быть украшением обеда – блинчиками с яблоками?

Чтобы не огорчать наших милых хозяек, целый день пребывавших в состоянии паники, мы мужественно, без возражений, съедали все то, что оставалось от добычи огня; и даже похваливали вареные макароны, которые сворачивались в липкие глыбы и которые нужно было резать ножом.

В один из таких дней к нам приехал из города в гости брат Михаила Алексеевича – Алексей Алексеевич Суворин. Раньше, в России, Алексей Алексеевич издавал либеральную газету «Русь», а когда за недостатком читателей газета закрылась, он впал в мистицизм, в изучение скрытых сил человека, и затем, уже в эмиграции, начал проповедовать систему лечения голодом, что принесло ему немалую популярность.

Позавтракав у нас и из деликатности ни разу не поморщившись, он попросил чаю и за чаем, между прочим, спросил:

– А у вас здесь тихо? Разбойники не пошаливают?

– Какие разбойники? – испугался Михаил Алексеевич. – Никаких разбойников нет.

– А у нас, возле Белграда, в Земуне, было на днях ограбление. Напали на квартиру одного русского. Забрали золотые часы, брошки, серебряные ложки, вилки. Среди сербов, к сожалению, очень распространено мнение, будто мы, беженцы, вывезли из России целые мешки с золотом и с бриллиантами. Дурачье.

– Нет, у нас – ничего. Когда мы нанимали эту дачу, хозяин, наоборот, сказал нам, что население здесь замечательно честное. Если мы, например, забудем на крыльце кошелек, никто не подумает даже его тронуть.

– Правда, – добавил затем Михаил Алексеевич, в раздумье почесав затылок, – мы недавно для дождевой воды купили бочку, чтобы не так часто ходить к колодцу. Поставили ее под желоб на улице… А она исчезла. Но я не уверен, украли ли ее или она сама скатилась с горы.

Алексей Алексеевич заговорил о своем лечении голодом:

– А кстати, – как бы невзначай сказал он. – Не хотите-ли, господа, испробовать чудодейственность моего метода? Я бы горячо вам советовал. Кухня у вас, как я заметил, не особенно налажена, и пока хозяйки будут изучать свое дело, вы все можете ничего не есть. Увидите, как освежитесь и помолодеете. Не только существующие ваши болезни, но даже будущие, назревающие, и те сразу исчезнут. Я излечиваю ишиас, язву желудка, геморрой и даже нервные болезни – неврастению, меланхолию, острую ностальгию и боязнь пространства. A ведь при боязни пространства нашему брату-беженцу зарез: никуда не побежишь дальше. Полный курс лечения – сорок пять дней. Нужно только ежедневно очищать желудок от застоявшихся отбросов, чтобы не было загнивания.