Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 65)

– Ох, уже около часа! – с тоской произнес он.

– Да, поздновато, – грустно согласился хозяин.

– А нам завтра рано вставать!

– Да, я встаю в семь часов.

– А я – в шесть. Обычно позже десяти часов вечера никогда не ложусь. Вот, два года тому назад засиделся у одних родственников на «Славе»196, лег в двенадцать и после этого у меня два дня голова болела.

– А у меня хотя голова и не болит, но на следующий день я всегда чувствую себя слабым.

Они помолчали. Хозяин побарабанил по столу пальцами, вопросительно взглянул на гостя. Гость тяжко вздохнул и в свою очередь с недоумением взглянул на хозяина.

– Ну, а теперь – который час?

– Уже четверть второго.

– Господи! Как время идет… Через четверть часа будет половина второго!

Гость заерзал на месте, беспомощно оглянулся по сторонам, почему-то со страхом взглянул на холодную спиртовку, на которой раньше кипятилась вода для чая и, сделав над собою усилие, встал.

– Вы мне разрешите, все-таки, уйти? – боязливо спросил он.

– Ну, конечно, – радостно ответил хозяин. – Очень был рад вашему визиту. Надеюсь, часто будем встречаться вот так… Уютно и мило.

Только через несколько дней после этого вечера мой приятель узнал, почему серб так долго сидел. По местному обычаю гостям разрешается уходить только после того, как им подадут чашку черного кофе «Црна кафа».

Шли месяцы. Прошло уже около года. И, вдруг, – радостное для нас, нововременцев, событие: владелец белградского русского ресторана «Русская семья», бывший суконный фабрикант Г. К. Сапожков197 предложил М. А. Суворину сто тысяч динар на издание «Нового времени» с условием, что Михаил Алексеевич будет редактором, а он, Сапожков, издателем. Суворин, конечно, согласился, предложил мне быть его помощником, созвал всех находившихся в Белграде наших сотрудников, наборщиков, и мы лихорадочно стали готовиться к открытию газеты.

Так как сто тысяч динар были для такого дела очень скромной суммой, приходилось во всем экономить. Помещение для редакции нашли на улице Кральцы Наталии в старом запущенном доме: это была не то квартира, не то сарай из двух комнат. В одной устроили контору, а в другой, побольше, решили сделать из досок перегородку, чтобы у Михаила Алексеевича был свой собственный директорский кабинет. К сожалению, такая перегородка до самого потолка грозила подточить весь наш бюджет, и потому мы ее вывели только на высоту роста Михаила Алексеевича. Вместо же двери в этот кабинет сделали нечто вроде калитки из тонкой фанерки. Будучи человеком скромным и нетребовательным, Суворин оказался таким кабинетом очень доволен, говорил, что чувствует себя здесь не хуже, чем в Петербурге, в Эртелевом переулке, и горячо благодарил Сапожкова за широкий размах предприятия.

Типографию мы тоже нашли, и очень удачно: со шрифтом, в котором была дорогая нашему сердцу буква ять и даже державный имперский твердый знак.

Известив ближайших сотрудников и наборщиков о скором выходе газеты, мы с Михаилом Алексеевичем заявили Палеологу о своем уходе из Управления, поблагодарили его за доброе отношение к нам, – и уже через месяц после заключения договора с Сапожковым первый номер белградского «Нового времени» появился на свет198. День этот для всех нас был очень волнующим и даже торжественным. Но невольная грусть все-таки омрачила настроение Михаила Алексеевича. Когда я радостно принес ему за его загородку из типографии свежий, пахнувший типографской краской первый экземпляр, он взял в руки его, развернул и тяжело вздохнул.

– Бедный папа! – дрогнувшим голосом произнес он.

– А в чем дело? – удивился я.

– Что сказал бы он, увидев, во что превратилось его детище! А как вы думаете: во сколько раз этот несчастный листок меньше обычного нашего петербургского номера?

– По-моему, приблизительно во столько же раз, во сколько Белград меньше Петербурга.

– Да… Что-то вроде «Курского вестника» или «Калужского курьера». Ну, что ж. Идемте в «Русскую семью» праздновать выход газеты. Сотрудники, наверное, собрались.

И вот, с того дня работа в дирекции закипела. Михаил Алексеевич ежедневно давал свои передовые статьи; профессора Погодин199, Локоть200, Юрлов-Юрьевский201 – руководящие: писали бывшие наши нововременцы – Егоров, Ксюнин, Шумлевич, Покровский. Появились в скором времени новые сотрудники – H. Н. Львов,202 Н. Н. Чебышев203, проф. Даватц204, Н. З. Рыбинский205, Н. П. Рклицкий206, H. Н. Григорьев. Из Дубровника присылал свои статьи А. А. Столыпин, брат министра П. А. Столыпина; из Туниса получали мы проникновенные корреспонденции от высокоталантливого отца Георгия Спасского207. Я, по молодости лет, успевал, помимо редакционной работы, почти каждый день писать фельетоны.

В общем, материала уже от собственных постоянных сотрудников было более чем достаточно при скромном размере газеты. А тут еще на редакцию надвинулась масса добровольных писателей; беллетристов, поэтов и, главным образом, глубоких политиков, из которых каждый предлагал свой собственный план спасения России. Сначала всех этих авторов, людей нередко очень почтенных и в высоких чинах, я направлял, вместе с их тяжеловесными рукописями, прямо за перегородку к Михаилу Алексеевичу. Но, в скором времени, почувствовав, что от подобного спасения России он сам может погибнуть, Михаил Алексеевич решительно заявил мне, что по состоянию здоровья не в состоянии принимать людей с подобными грандиозными планами и потому просит меня не впускать их в его кабинет.

Пришлось мне самому взяться за это щекотливое дело. И как было трудно изворачиваться, чтобы не обидеть автора, искреннего патриота, проникнутого горячей любовью к родине! Один в своем труде предлагал обратиться к королю Александру, чтобы тот кликнул клич ко всему миру и возглавил крестовый поход против большевиков. Другой рекомендовал создать фонд для покупки аэропланов, снабдить их бомбами и внезапно налететь на Кремль во время заседания советских главарей…

Вообще в редакции вечно толпилось много народа. Помимо сотрудников и авторов-добровольцев, приходили гости, доброжелатели-читатели и политические деятели, желавшие узнать подробности о тех или иных мировых событиях. Все это, конечно, мешало работать, но делало редакцию живым центром общественной жизни русского Белграда.

Особенно многоречив был милейший, но слишком экспансивный, вечно горевший ненавистью к большевикам Николай Николаевич Львов. Бывало, вбежит он в общую редакционную комнату, запыхавшись на лестнице, тяжело дышит, подбегает к ближайшему столу, стучит по нему кулаком и яростно восклицает:

– Господа! Но они – настоящие мерзавцы!

– Кто мерзавцы? – испуганно спрашиваем мы, думая, что Николай Николаевич сообщит нам какую-нибудь сенсационную новость.

– Да они! Большевики!

И затем рассказывает те факты, которые мы сами напечатали в очередном номере.

Я очень любил этого большого честного патриота. Но рукописи его доставляли мне много хлопот, так как одержимый своими чувствами и торопливыми мыслями, автор никогда в тексте не ставил знаков препинания, а ограничивался всюду простым тире, и мне перед отправкой рукописи в типографию приходилось эти знаки ставить самому.

Нередко приходил к нам в редакцию в гости сенатор Т.208 Очень милый и умный человек, но упорно не желавший примириться с грустными условиями эмигрантского быта. Занимал он в центре города полуподвальное помещение – темную комнату с крошечной передней. Бывало, зайдет к нему какой-нибудь незнакомый русский беженец, узнавший, что сенатор охотно даст бесплатные юридические советы, постучится, и ему открывает дверь пожилой человек в халате, с головой повязанной теплым шарфом, с метелкой в одной руке и с половой тряпкой в другой.

– Скажите, вы – сенатор Т.? – нерешительно спрашивает посетитель.

– Нет, – отвечает повязанная платком голова. – Я сейчас его камердинер.

– А можно видеть его самого?

– Невозможно. Приходите в двенадцать часов, тогда барин вас примет.

Посетитель является к полудню, снова стучит. И дверь отворяет тот же господин, но без платка, без метлы, без тряпки, хорошо одетый, с некоторой величавостью в выражении лица.

– Могу я видеть… – нерешительно начинает гость.

– Да, можете видеть, – прерывает его хозяин. – Это теперь я: барин. Пожалуйте.

И торжественным жестом приглашает посетителя войти в переднюю.

Часто посещал нашу редакцию бывший крупный промышленник, некий К., которому удалось вывезти из России значительную сумму денег в иностранной валюте. Был он человеком жизнерадостным, чрезвычайно энергичным, но любившим вмешиваться во все дела, которые его не касались. Так как был он по существу добрым и отзывчивым, мы прощали ему его настойчивые советы относительно того, как нужно вести газету, какого автора печатать, а какого не печатать. Но зато на сербов он иногда наводил настоящую панику своими советами и распоряжениями на улицах города или в правительственных учреждениях. Чувствуя себя чем-то вроде градоначальника, он подтягивал городовых, когда те плохо следили за уличным движением; сгонял с тротуаров уличных торговцев, если они мешали проходить пешеходам; яростно грозил палкой извозчику или шоферу, когда тот ехал не по правой стороне, а по левой; а в официальных местах, где толпилось много просителей, выстраивал всех гуськом в строгие очереди, причем все это сопровождал громкими приказами и объяснениями на чистом русском языке. Вообще, о том, чтобы все белградские сербы знали русский язык, он заботился неустанно. Как-то раз, сев в вагон трамвая, вручил кондуктору деньги и сказал совершенно ясно и отчетливо по-русски: «Дай-ка, братец, билет то самого конца». И вдруг тот ответил: