Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 45)
А однажды и сам Кошуро-Масальский, снова приехав в Петербург, рассказал мне, вместо очередной забавной истории, об одном тревожном случае в его губернии. Некий простодушно-либеральный помещик решил подарить соседним крестьянам участок земли, входивший клином в их владения. Поехал он в город, юридически оформил дар, объявил мужикам о своем благородном поступке. А через две недели прискакал этот жертвователь к губернатору за помощью. Оказывается, крестьяне подняли бунт, стали грозить своему благодетелю тем, что разнесут его усадьбу, если он не предоставит им все имение целиком. «Царь, – говорили они, – приказал, чтобы все помещики передали мужичкам свои земли, а этот мошенник царский приказ утаил, небольшую часть имения отдал, а все остальное присвоил себе».
Как ни печально, но пожить некоторое время в русской деревне и лично ознакомиться с настроениями крестьян мне так и не пришлось. Не было времени. Один раз только представился случай, да и то – какой это был случай!
Неприятно даже вспоминать.
Командировали меня однажды в Киев для обследования вопроса об украинском сепаратизме. Самостийники вели тогда усиленную пропаганду; «мова» Грушевского144 настойчиво рекламировалась австрийскими агентами среди малороссийской интеллигенции; в Киеве открыто распространялась самостийная литература с историческими справками об исконной независимости Украины, с этнографическими указаниями на бездну различий между москалями и хохлами, с приложением географических карт, на которых самостоятельное украинское государство должно занимать весь юг России от Карпат до Волги, включая по пути Крым и Северный Кавказ.
Вот, во время этого пребывания в Киеве, я и решил посвятить один день на ознакомление с украинской деревней, отправился с визитом к дальним родственникам – помещикам, жившим в десяти верстах от Боярки.
Вылез я из поезда в Боярке, нанял какой-то допотопный экипаж с хохлом возницей и двинулся в путь.
Дело было летом. Кругом колыхались хлеба, – не знаю, что: пшеница или рожь; в университете я их не проходил. Кое-где возвышались деревья, где-то вдали виднелись рощи. Вспомнил я гоголевское «Степи, как вы хороши», и согласился, что Гоголь прав. Хотя теперь уже не степи, а обработанные поля, все равно – хороши.
Возница мой с безразличным видом сидел впереди и лениво помахивал кнутом. Проехали мы с ним около пяти верст; и мне, наконец, стало неловко. Нельзя же не сказать ни слова своему спутнику за всю дорогу! Еще, чего доброго, обидится, подумает, что я, барин, пренебрегаю его скромным обществом.
Предлог для разговора представился. Откуда-то со стороны, не то из оврага, не то из рощи, стал до нас доноситься странный звук: «у-у-у». Кричало какое-то незнакомое мне существо, очевидно, деревенское, украинское. Я прислушался. Крик повторился: «у-у-у».
– Скажите, пожалуйста, – стараясь подчеркнуть свое интеллигентское уважение к крестьянскому званию, с изысканной любезностью спросил я. – Вы не знаете, случайно, какая это птица кричит?
Возница мрачно покосился на меня и ничего не ответил.
– Скажите, пожалуйста, – повторил я вопрос. – Какая это птица кричит?
Возница на этот раз решил уже ответить. Однако ответил не сразу. Некоторое время посидел, не двигаясь на месте; затем сплюнул в сторону, на дорогу, следя за траекторией своего плевка; и после этого медленно стал поворачиваться в мою сторону.
– Птиця? – с суровым презрением проговорил, наконец, он. – Яка-ж це птиця? Це – жаба!
Приблизительно две версты проехали мы, пока я пришел в себя от смущения. Какая глупость! Не уметь отличить лягушки от птицы! Слава Богу, на своем веку лягушек я слышал и видел немало.
По обе стороны хлеба уже кончились. Прошел участок голой земли, очевидно, как говорится, под паром. A затем началась, по-моему, настоящая гоголевская степь. Вся усеянная травой с прелестными розовато-фиолетовыми цветочками.
– Скажите, пожалуйста, – стараясь загладить наивность предыдущего вопроса, снова заговорил я. – Вы не можете мне сказать, что это за трава растет здесь?
– Трава? – уже не поворачивая головы, точно обращаясь к лошади, переспросил возница. – Яка трава?
– А вот эта…
– Трава! Да це-ж гречиха!
Последние три версты мы оба проехали молча. Почему-то не хотелось говорить ни ему, ни мне.
Родственники искренно обрадовались моему неожиданному визиту, засадили за стол, стали с места в карьер поить и кормить настойками, соленьями, вареньями, наливками; после этого – завтраком; после завтрака чаем; после чая обедом, опять с настойками, соленьями, вареньями, печеньями.
Мне очень хотелось вырваться из заколдованного круга еды, чтобы пройтись по деревне, впитать в себя запах чернозема и слегка ознакомиться с крестьянским вопросом. Но, к сожалению, после завтрака приехал из города маклер, которому хозяйка помещица продавала свой хлеб. И мне пришлось сидеть со всеми в столовой до самого отъезда.
– Вот, дорогой мой, – сказала хозяйка мне, – прошу любить и жаловать нашего Соломона Ильича. Хотя он и еврей, но, как исключение, прекрасный честнейший человек. Я ему верю, как самой себе. А это, Соломон Ильич, – обратилась она с любезной улыбкой к гостю, – особенно ценно, потому что я страшная антисемитка.
– Ох, ох, – с шутливым вздохом ответил маклер. – Что вы жидоедка, это все знают. Только послушайте, мадам, что я вам скажу. Между всеми русскими антисемитами вы не встретите ни одного человека, у которого не был бы, как исключение, хотя бы один приятель еврей. Ну, а теперь возьмите арифметику и посчитайте. В России сколько всех чисто русских людей? Сто миллионов? А евреев сколько? Шесть? Так если у каждого из вас есть исключительный честный еврей-друг, значит все мы ваши друзья и все мы исключительно честные!
Подобным образом соприкоснувшись с населением малороссийской деревни, я поздно ночью вернулся в Киев.
Перед бурей
Итак, из-за слабого знакомства с земским делом, я тяготился ведением Отдела внутренних известий. Зато редактирование литературно-художественного журнала «Лукоморье» было мне по душе.
Суворинское издательство не жалело на журнал средств, платило сотрудникам высокий гонорар: «Лукоморье» издавалось богато, на прекрасной бумаге, с репродукциями в красках картин современных художников и с печатаньем собственных художественных оригиналов.
В силу того, что мы в этом деле избегали всякой политики, сотрудниками журнала оказались люди разных направлений, исключая крайне-левых. Работали у нас Вентцель, Волконский145, Сергей Городецкий146, Гумилев, Анна Ахматова, Кузмин147, Георгий Иванов148, Савватий149 и многие другие.
Каждую неделю, после выхода очередного номера, собирались мы в своем помещении при редакции «Нового времени». Со стороны либеральных сотрудников это было довольно мужественно: появляться в издании газеты, преданной анафеме революционным общественным мнением. Однако они шли на риск. И это показывало, что будь у национального лагеря достаточное количество меценатов для выпуска солидных изданий, русская литература не оказалась бы на службе у революции.
На еженедельных собраниях нашего «Лукоморья» бывало оживленно и весело. Обсуждались темы, читались стихи. Гумилев, мечтательной природе которого была скучна обычная цивилизованная жизнь, уходил мыслью в экзотику, или в эпоху конквистадоров; Савватий – в литературе мужчина, а в жизни женщина – приносила рассказы, очень часто построенные на скрытой порнографии, с чем я нещадно боролся; Георгий Иванов, который впоследствии, в эмиграции, поносил «Новое время», посещал редакцию очень охотно…
А жизнерадостный пожилой князь Волконский, один из сотрудников «Кривого зеркала», был на наших собраниях душою общества. Приносил обыкновенно какие-нибудь юмористические пустяки, иногда очень милые. И декламировал, например:
И так далее. Декламирует, декламирует, до тех пор, пока кто-нибудь не запротестует и не скажет:
– Довольно, князь.
Давал нам в «Лукоморье» свои рассказы и Куприн. Но получить их было не легко. Подобное дело сопровождалось иногда тяжелыми осложнениями.
Как-то раз попросил я секретаря Елагина отправиться к Куприну в Гатчину и взять у него рассказ, который тот давно обещал нам. Секретарь поехал в Гатчину как раз в день нашего еженедельного собрания и обещал к вечеру вернуться и сообщить о результатах поездки.
Собрались мы в девять часов, но секретарь не явился. Ждем час – его нет. Берусь я за телефонную трубку, звоню к Елагину на квартиру. Сначала долго не отвечают, a затем слышу – кто-то возится у аппарата, сопит и кряхтит.
– Марк Николаевич, вы? – спрашиваю.
– Ох… Я.
– Мы вас ждем. Почему не приходите на собрание?
– Убирайтесь к черту!
Голос у него странный, неузнаваемый. Вместо обычного приятного баритона сиплый надтреснутый бас.
– То есть, как к черту? Вы у Куприна были?
– Ббб… был.
– Давно вернулись?
– Ттт… только что.
– И что же?
– Тттошнит. И – ггголова…
Поняв, что Марк Николаевич пьян, но узнав из дальнейших переговоров, что рассказ, все-таки, получен, я прошу незадачливого секретаря поставить будильник, поспать часа полтора, a затем прийти с рассказом на собрание; благо жил он совсем недалеко от редакции.