Андрей Ра – 10 лет до черноты (страница 6)

— Три окна, — задумчиво произнесла норвежка. — Это почти девять месяцев с учётом циклов. Мы успеем до манёвра?

— Должны успеть, — ответила София. — Первый выход в ближайшее окно. Второй через восемьдесят семь дней. Третий также через восемьдесят семь. С запасом по времени. Если, конечно, их не убьёт в процессе.

— Обнадёживает, — пробормотал Лиам.

Джейд перевела взгляд на голограмму, которую всё ещё держал инженер. Три двигателя. Три выхода. Три окна по четыре часа двадцать семь минут. Каждый раз риск, холодный металл под пальцами и бездна под ногами. Каждый раз пятнадцать минут форы, которые могут испариться в любой момент, но выбора не было. Им всем нужен был этот манёвр, как утопающему нужен глоток воздуха.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Один выход — один двигатель. Готовьтесь к первому. София — предоставь мне полный профиль гравитационных колебаний на ближайшее окно. Я хочу знать каждый скачок, каждый всплеск. Если риск превысит допустимый — выход отменяем.

— Есть, — кивнула Камара.

— И ещё, — добавила Мара, глядя на Лиама и Аннику. — Никакого героизма. Если что-то пойдёт не так, вы немедленно возвращаетесь. Двигатели можно заменить в следующее окно, а вот вас нельзя. Приказ понятен?

— Принято, капитан, — ответил Чен, и на этот раз в его голосе не было ни тени шутки.

Конференц-зал снова превратился в оперативный штаб, хотя с прошлого раза в нём мало что изменилось — голограммы, графики, цветные линии траекторий, испещрившие всё пространство над столом. София развернула трёхмерную модель системы «Аврора — чёрная дыра» — впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух даже у тех, кто видел его не в первый раз. В центре пульсировал тёмно-фиолетовый шар горизонта событий, вокруг него вращалось раскалённое кольцо аккреционного диска, а на периферии, медленно смещаясь по спирали, висела крошечная точка — их корабль. Бусинка на нитке, падающая в пропасть.

— Это модель текущей ситуации, — пояснила навигатор, выделяя траекторию красной пунктирной линией. — Мы движемся по сужающейся спирали. Примерно через девять лет и одиннадцать месяцев — плюс-минус пара недель — достигнем горизонта событий. Что произойдёт потом... — она сделала паузу, обвела взглядом собравшихся, — никто не знает. Физика за горизонтом — чистая теория. Там заканчивается всё, что мы понимаем о вселенной.

— Но мы не собираемся это проверять, — твёрдо сказала Мара.

— Не собираемся, — гречанка кивнула и переключилa модель, вызвав новое изображение. — Теперь цикл. Я назвала его «окном Джейд». Мара, не смотри на меня так. У каждого окна должен быть тот, в честь кого оно работает

— Я не...

— Окно Джейд, — повторила София, и в голосе её впервые за всё время прозвучало что-то почти человеческое не цифры, не формулы, а что-то живое. — Каждые восемьдесят семь дней и семь часов гравитационное поле дыры ослабевает примерно на шесть целых восемь десятых процента. Это происходит из-за неравномерности аккреционного диска — он вращается не идеально, и когда плотные сгустки материи уходят за горизонт, общая масса, влияющая на нас, немного снижается. На очень короткое время — около четырёх часов двадцати семи минут — гравитация падает до уровня, при котором маршевые двигатели могут работать. Всего четыре с половиной часа, но это наш шанс.

— Четыре с половиной часа, — задумчиво произнёс Карим, сидевший в углу с медицинским планшетом. — Это больше, чем я ожидал, если честно.

— Это и много, и мало одновременно, — ответила Камара. — Для замены одного двигателя достаточно, у ребят будет почти пятнадцать минут запаса. А вот для полноценного манёвра... — она покачала головой, и свет голограммы отразился в её тёмных глазах. — Мара, ты же понимаешь, что за четыре с половиной часа мы не выйдем на стабильную орбиту? Это только первый шаг. Нам нужно будет использовать каждое окно на протяжении нескольких циклов — возможно, нескольких лет, — чтобы постепенно корректировать траекторию. Маленькими шагами. По крупицам.

— Понимаю, — кивнула Джейд. — Но первый шаг, самый важный. Если мы не сделаем его, остальные не понадобятся.

— Верно, — София вывела на экран столбцы цифр — длинные, подробные расчёты, от которых рябило в глазах. — Я построила двадцать семь моделей. Шансы на успех первого корректирующего манёвра колеблются от двадцати восьми до тридцати двух процентов в зависимости от гравитационных условий в момент окна. Это без учёта возможных отказов оборудования и человеческого фактора.

— Тридцать два процента, — медленно повторил Джаспер, который всё это время сидел молча, крутя в пальцах свой серебристый кулон. — В покере, София, я блефовал с парой двоек против фулл-хауса и выигрывал. Тридцать два процента по сравнению с этим просто подарок

— Это не покер, связист, — отрезала она, но в голосе её промелькнуло что-то похожее на симпатию.

— Я знаю, — австралиец убрал кулон в карман и поднялся, разминая затёкшие плечи. — Но если у нас есть почти треть шанса — этого достаточно, чтобы бороться. Я своё слово сказал.

Норвежка смотрела на голограмму, чувствуя, как внутри медленно разгорается что-то, почти забытое за последние дни. Чёрный шар в центре, окружённый огнём. Крошечная точка «Авроры» на спирали. Тридцать два процента — отчаянно мало, почти ничего, но это было что-то. Это была хрупкая надежда, почти иллюзорная, но надежда. А надежда — это топливо, которое не кончается, пока ты жив.

— Мы будем готовиться, — сказала она наконец. — София, продолжай расчёты. Лиам, Анника, готовьте первый выход. Три двигателя, три окна. Начинаем в ближайший цикл. Карим — продолжай обследование, я жду результатов.

— А я? — спросил Джаспер.

— А ты слушай эфир. Любой сигнал, любую аномалию, всё, что может помочь. Ты у нас глаза и уши.

— Принято, капитан, — связист кивнул и, сунув руки в карманы, направился к двери.

Медицинский отсек «Авроры» был царством Карима Амина — и он управлял этим царством с уверенностью человека, который знает каждый уголок, каждый инструмент, каждую ампулу в шкафу. Отсек занимал почти всю четвёртую палубу: просторная операционная с автоматическими хирургическими модулями, диагностический центр с томографами и сканерами, реабилитационная зона с физиотерапевтическим оборудованием, изолятор для инфекционных больных, который к счастью, пустовал с момента старта и кабинет главного врача. Небольшая комната с настоящим деревянным столом, на котором стояла фотография в рамке.

На фотографии была изображена женщина с добрыми глазами и двумя детьми — мальчиком и девочкой лет десяти. Жена и дети Карима. Они остались на Земле. Не как все остальные — не потому, что не прошли отбор, а потому, что сам врач отказался брать их с собой. Это был его выбор, самый трудный выбор в его жизни.

Он знал, что «Аврора» — билет в один конец. Знал, что колонистам предстоит строить новый мир с нуля, в условиях, которые никто не мог предсказать. Карим не хотел, чтобы его дети стали подопытными кроликами в этом эксперименте. Его жена Ясмин согласилась, не сразу, после долгих споров, слёз и бессонных ночей, но согласилась. Они остались на Земле, чтобы жить свою жизнь, какой бы короткой она ни была. Амин же отправился к звёздам, чтобы спасать чужие жизни. Чужие, но теперь ставшие ему ближе родных. Теперь он спасал их здесь — двадцать три человека, запертых в металлической скорлупе на краю вечности.

Медицинское обследование экипажа заняло у врача почти три дня. Двадцать три человека, и он проводил каждого через полный цикл: томография, анализ крови, стресс-тесты, психологическое анкетирование. Записывал, анализировал, сравнивал. Его ассистентка, немолодая женщина по имени Хина, помогала с бумажной работой — подавала файлы, готовила инструменты, заваривала кофе, когда у Карима начинали слипаться глаза. Она работала с ним ещё с первого года полёта — тихая, незаметная, но незаменимая, как воздух.

Вечером того же дня Мара пришла в медицинский отсек. Она намеренно откладывала свой визит до последнего — не из страха перед врачами, а потому что хотела сначала получить полную картину по экипажу. Капитан должен знать состояние своей команды, прежде чем думать о себе. Старое правило, вбитое ещё Торресом: сначала корабль, потом экипаж, потом ты сам.

— Заходи Мара, — сказал Карим, не оборачиваясь, он стоял у диагностического терминала, просматривая последние сводки, и по его осанке чувствовалось, что он устал не меньше остальных. — Я ждал тебя. Садись.

Джейд прошла в кабинет и опустилась в кресло напротив стола. Врач повернулся к ней, он снял свой медицинский халат, оставшись в простой серой футболке, которая обтягивала его широкие плечи. Выглядел Амин утомлённым, но довольным — как человек, который сделал важную работу и готов поделиться результатами.

— Ты просила полное обследование, — произнёс он. — Я его провёл. Двадцать три человека, полный цикл. Хина мне всю душу вымотала с бумагами, но всё готово.

— И как мы? — спросила норвежка.

— Если коротко — живые. Если подробно... — доктор развернул на стене голографический экран с медицинскими картами. — Я отправил полный отчёт тебе на планшет, можешь изучить на досуге. А сейчас — только самое важное. То, что нужно знать прямо сейчас, — он выделил несколько карт, подсветив их синим. — Начну с офицерского состава. Ты их знаешь лучше всех, но кое-что может удивить. Лиам. Физически в отличной форме. Молодой, выносливый, сердце как у марафонца, но психически... — врач поколебался, подбирая слова. — У него гиперактивный режим. Он работает по шестнадцать часов в сутки, потому что не может остановиться. Когда он работает — он не думает, а когда не думает — не боится. Это защитный эффективный механизм, но и опасный. Рано или поздно Лиам выгорит. Как перегоревшая лампочка, вроде целая, а свет уже не даёт.