Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 36)
Силантий Андреев осклабился, мысль умную поторопился высказать:
– Видать, не любят холода-то драконы!
– Зато людоеды любят! – мрачно хмыкнул священник.
Олисей Мокеев дернулся, положив руку на эфес сабли, и со злой мечтательностью прищурил глаза:
– Вы мне только покажьте людоедов этих… ага.
– Увидим – убьем, – со всей серьезностью пообещал атаман. – Нечего тут всякой сволочи ползать. Что ж, все – за? Путь, предупреждаю, нелегкий – силенок много потребует.
Переглянувшись, казаки дружно кивнули:
– Согласны с тобой, атамане.
Еремеев вдруг почесал затылок:
– Ох, едва же не забыл, братцы. Ганса Штраубе люди обломок на протоке нашли. Да видали, верно, уже – весла обломок. Я так полагаю, может, это народ харючи – ненэй ненэць – сюда на промысел хаживали. Помните того бедолагу-то?
– И весло, атаман, видели, и бедолагу помним – в лодке который был. Может, весло-то его?
– Может. Но вдруг – чужое. Колдунов этих таинственных.
– У вогулича нашего надо спросить, – Михейко блеснул глазами.
– У остяка, Ослопе, – тут же поправил отец Амвросий. – А мысль недурна, да – спросим. Где наш язычник-то?
– Хм… – Иван задумался, но тут же вспомнил: – Я же послал его к… ну да… Вернется – спросим.
Повстречав по пути Настену, Маюни свернул в лес, именно туда, как пояснила девушка, ушла Устинья. Ягод поесть.
Юный остяк кивнул – знал же, под лучами злого солнца созрели уже на болотах черника с морошкою, некоторые казаки от атамана тайком уже ставили бражицу, пили, раздери их дракон! Вон оно, болотце-то, прямо не пойдешь – трясина. Куда дева могла свернуть? Могла ельником пройти, а могла рощицей – осины, березы… Эвон вымахали-то.
Всмотревшись вперед, отрок едва не споткнулся от ужаса:
– О, Мир-суснэ-хум! Это что же там такое-то?
Не старой осине, на суку, болталось что-то белесое…
Рубаха! А в ней…
Не думая больше, Маюни рванул с плеча лук, дернул стрелу – пустил, перешибив сделанную из кушака петельку.
Девичье тело в грязной, с оборванным подолом, рубахе тяжело шлепнулось в грязь, парнишка бросился к осине со всех ног, подбежал, упав на колени, похлопал девчонку ладонями по щекам… Та дернулась, приоткрыла глаза, вздохнула…
Маюни обрадованно перевел дух:
– Слава тебе, о, Калташ-эква! Живая! Ну, вставай, хватит в грязи валяться, да-а.
– Ты… – бледные губы Устиньи дернулись, в глазах встала тоска… и ненависть. – Ты зачем?! Кто звал тебя, а? Кто?!
Встрепенувшаяся девчонка схватила опешившего отрока за тонкую шею, затрясла с недюжинной силою, словно бы задушить хотела. Да, верно, и задушила бы!
– Эй, эй, пусти, да-а! Больно ведь.
– Больно ему… – зашипев змеей, Устинья все же отпустила парня. И тут же поникла головой, всхлипнула, исподтишка бросив взгляд на перебитую стрелою петлю. – Из-за тебя теперь… снова.
– Извиняй, если помешал, да-а, – пожал плечами мальчишка. – Мимо проходил, вот. Спросить хотел. Просто спросить. А ты сразу душить начала! Однако!
Маюни почесал шею и поежился.
– Ну, прости, – фыркнула дева. – Не надо было просто…
– Я понимаю, – отрок мотнул светло-русой челкой и поклонился. – Ты, Устинья-нэ, собралась в небесные кущи, я видел, да-а. Прости, что тебе помешал. Прости, как-то так само собой вышло. Прости.
– Да ладно тебе кланяться-то, – натянув на колени рубаху, раздраженно бросила девушка. – Тоже нашел боярышню… или царицу.
– Ты как царица, да! – вырвалось у парнишки. – Даже красивее, да-а! Очень, очень красивая ты, Устинья-нэ.
– Красивая, ишь ты. Только краса-то моя теперь никуда…
– Ах, не говори так, Устинья-нэ!
– Как-как ты меня называешь?
– Устинья-нэ. Нэ – по-нашему значит девушка, дева, – усевшись на корточки, охотно пояснил Маюни.
Большие, чуть вытянутые к вискам глаза отрока сверкали точно два изумруда.
– Что пялишься? – Устинья недовольно отодвинулась в сторону, в самую болотную грязь!
Подросток не выдержал, хмыкнул.
Девушка тут же ожгла его взглядом:
– Смеешься?
– Да я… ты грязная очень… смешная… и красивая, да-а.
– Да что ты на меня уставился-то?! – со слезами на глазах Устинья вскочила на ноги. – Иди отсюда давай. Ишь ты – смешная я, грязная… Еще забыл сказать – дура!
– А вот это я и хотел спросить, да-а. За тем и шел.
– Что-о? – девчонка удивленно, уже без всякой досады и злобствований, округлила глаза – это же надо же! За тем и шел. Узнать, дура или нет – так, что ли?
– Угу, – охотно кивнул остяк.
Устинья окончательно опешила:
– И-и-и… зачем ты это хотел знать?
– Атаман поручил одно важное дело, – пояснил Маюни. – Вот я и не знал, справишься ты или нет. Если глупая, то…
– Я – глупая?!
Несостоявшаяся висельница взвилась, словно рассерженная рысь! Взметнулись копной обрезанные до плеч волосы, очи та-акой синевою сверкнули! Куда там атаману. Даже Маюни – в общем-то, не трус, – и тот испуганно подался назад, едва не свалившись в трясину.
– Я – дура?! Ах ты ж, мелочь пузатая, сидит тут, рассуждает… Я… я тебя сейчас ударю, хочешь?
– За что же? – отрок проворно отскочил за елку. – Я ведь просто спросил, да-а.
– Спросил он… – несколько успокоившись, Устинья покусала губы.
Ах, как она сейчас была прелестна! Юная, стройненькая, растрепанная, раскрасневшаяся от гнева, с синими пылающими глазами и упругой, вздымавшейся под тонкой рубашкою грудью.
Отрок аж потом изошел. Весь.
– А ну, не молчи, отвечай! – изловчившись, девчонка схватила Маюни за руку – тоненькую, смуглую… казалось – сожми покрепче и переломится. Да и сам паренек был, в общем-то, хрупкий – как любой из его народа яс-ях и любой из братьев – манси.
Устинья устыдилась:
– Извиняй, если больно… Но все равно – говори! Что за дело? Что сверкаешь глазищами? И впрямь думаешь, что дура? Ан нет! Я, если хочешь знать, даже псалтырь читать могу, если буквицы крупные.
Отрок хлопнул ресницами:
– В самом деле буквицы знаешь, да-а?
– Сказала же – знаю! Аз, буки, веди, глагол…