Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 35)
Увидав Ондрейку и других казаков, девчонка ударилась в слезы:
– Господи-и-и-и-и… казачки-и-и-и-и…
Ондрейка погладил девушку по плечу:
– Ну, не реви ты… Все кончилось уже. Убили мы людоедов, ага.
– Глафира-а-а-а…. подруженька-а-а-а…
– Отомстили за подругу твою, – глухо промолвил Усов. – И за наших казачков, сволочью мерзкой убитых, тоже. Покромсали людоедов в куски! Хочешь, так к болотине подойди, полюбуйся.
Девушка тряхнула короткими волосами:
– Нет! Ой… А Устинья… ее тоже уже…
– Жива Устинья, жива!
– Слава Пресвятой Деве!
– Иди вон, поговорив с ней… утешь. Впрочем, тебя бы саму кто утешил…
На обратном пути, утром, нашли обглоданные останки Глафиры. Здесь же окровавленные косточки и захоронили, выкопав могилку руками, благо земелька оказалась мягкая. Сколотили крест, поставили, да помолились, сняв шапки.
– Земля тебе пухом, мученица-дева.
– Царствие небесное…
Схоронив, пошли дальше, держась поставленных людоедами камышин-вешек. К обеду казаки и спасенные ими девы уже были на берегу озера, куда уже вернулись ушедшие на разведку струги.
Атаман и священник выслушали Мокеева не перебивая. Хмурились, качали головами, а потом дружно перекрестились.
– Знать бы, где у той сволочи лежбище! – поиграл желваками Иван. – Не поленились бы, накрыли бы всех…
Отец Амвросий ответил:
– Этак все здешние болота прошерстить надоть! И то вряд ли найдем. Мы – пришлые, людоеды, как видно, тутошние, в любом месте пройти могут. Эх! Опростоволосились мы с трясиной-то! Не ждали с той стороны… До конца дней своих себя виноватить буду… эх!
Заскрипев зубами, священник перекрестился и, искоса глянув на толпившихся у стругов казаков, негромко молвил:
– Крест-то мы сладили. Там бы и молебен. И за упокой, и на благий путь.
Еремеев потрогал занывший вдруг шрам, покусал ус:
– Делай, отче! Я девам скажу, чтоб за Устиньей присматривали.
– То правильно, – одобрительно кивнул отец Амвросий. – И хорошо бы ей дело какое-нибудь найти. Чтоб отвлекалась.
– Так ведь, отче, дел-то у всех дев нынче полным-полно! Дровишки, обеды да прочее…
– Все одно – пущай у нее наособицу что-нибудь будет. Чтобы не думалось. Во хоть… – священник задумался и неожиданно улыбнулся. – Язычник наш младой, Маюни, пущай ее речи своей обучит – может, и пригодится, ага?
– Так он Настю учит уже! – вспомнил Еремеев.
Отец Амвросий прищурился:
– Ну и это – пусть. Сперва пусть – одну, потом уж – вместе. Боюсь, подружек своих бедолага Устинья долго еще стесняться будет… да и не токмо подружек – всех.
Священник как в воду глядел – стеснялась Устинья, не разговаривала ни с кем, даже не ела, лишь только испила родниковой водицы. Сидела молчком у костра, глядя, как казаки чистят пищали, потом поднялась, пошла к лесу…
– Ты куда? – дернулась следом Настя.
Устинья обернулась:
– В лес. Ягод хочу поесть. Одна. Ты не ходи за мной, ладно?
Сказала и так сверкнула глазищами, что Настя опешила – ну, зачем на своих-то с такой злобою зыркать?
– Иди, иди, ладно. К обеду только вернись.
– Приду, – прошептала Устинья и, сделав пару шагов, тихо, себе под нос, продолжила: – Может быть. Кому я теперь такая нужна-то?
Настя не слышала ее слов, побежала к кострам, к стругам:
– Маюни не видали? Ну, проводника нашего?
– Не, не видали.
– Вроде к атаману пошел. Я слыхал, как звали.
– А атаман где, в шатре своем?
– Не, милая. Вона, у дальнего струга.
– Ага.
– Господи, прости меня, – опустившись на колени перед раскидистой елью, тихо молилась Устинья. – И ты прости, Пресвятая Богородица Дева. Не поминайте лихом рабу Божию Устинью, Федора-горшечника с Вычегды дочь. Сами знаете, как все вышло… Спасибо, что помогли… зря, наверное. Нечиста я теперь! – подняв голову к небу, с тоскливым вызовом выкрикнула девчонка. – Срамница! Грешница!
А что тут еще скажешь? Теперь уж жизни нет и не будет. Изнасилованная, обесчещенная… да еще не добрым молодцем, а каким-то страхолюдным чудовищем, омерзительной вонючей сволочью, гнусным похотливым людоедом! А даже и добрый молодец если бы был, все равно – бесчестье! На родной-то стороне – подалась бы в любую обитель, приняла бы постриг… ежели бы смогла с этим жить. Ах, как мерзко все! И казаки – парни молодые, красивые – все видели. Жалеют ее, а про себя, видать, посмеиваются – бесчестная! Чтоб им чуть попозже подойти… чтоб уже убили ее, сожрали бы. Лишь бы не жить… такой вот…
Да и как жить-то? И без того все девы к ней так себе относились, а уж теперь-то – и подавно. Опозоренная! Так и дома, когда еще батюшка с матушкой, да сестры были живы, как-то показывали на лугу, на Ивана Купалу, девки на одну, шептались. Мол, зазвали ее как-то трое парей в избу да сотворили толоку… Кого ни попадя не затянут, знать сама тоже грешна. Теперь уж ни замуж, ни на люди, даже в обитель навряд ли сунешься. Одна дорога – в гулящие, душу свою погубить… коли уж погублено, обесчещено тело. Да, в гулящие… либо…
Та девушка в омут бросилась, тогда же, на Ивана Купалу, позор с себя смертию смыла. Вот и у нее, сиротинушки, никому ненадобной Устиньи, ныне такой же выход остался. Только он один. Тогда похоронят просто… Пальцами не будут показывать, пересмеиваться за глаза… Хоть и это, конечно, грех – да иного теперь не дано и не будет.
Сперва к озеру хотела Устинья, да потом передумала – слишком уж много там казаков, бросятся следом, вытащат… Нет! Хитрей дева сделала, не дура – у костерка сидючи, прихватила тайком чей-то кушак. Вот теперь-то он пригодится! Вон и дерево подходящее, надежный, крепкий сук… И вот эту гнилую колодину подтащить… оп… тяжелая! Ну, еще разок… ага…
Взобралась несчастная на колоду, кушак на сучок приладила, сунула в петельку голову, помолилась:
– Господи, Богородица Дева…
Помолилась… Да, очи зажмурив, прыгнула. Дернулось, забилось в петле юное девичье тело…
У дальнего струга молодой атаман Иван Егоров сын Еремеев ныне собрал всех десятников: Ганса Штраубе, Яросева Василия, недавно назначенного Мокеева Олисея, Андреева Силантия и прочих. Конечно, и отец Амвросий пришел с послушником Афоней, коего веселый ландскнехт из Мекленбурга обзывал «верный клеврет». И осанистый Чугреев Кондратий уселся недалече, и даже Михейко Ослоп – и тот пожаловал, встал скромненько, на дубинищу свою огромную опираясь. Не звали, но и не гнали – атаман, глаза скосив, махнул рукой – пущай его, слушает, может, что умное скажет – все же не дурак парень, хоть и косая сажень в плечах и силища неимоверная, да «сила есть, ума не надо» – то не про Михея сказано!
Иван с видимым удовольствием чертил на белом озерном песке прутиком карту, «чертеж» – как да куда идти. Все четко было прорисовано – сначала левой протокою до небольшой речки, там – вверх по реке десять с половиною верст, дальше – по равнине – волоком версты три, там и заночевать в заранее присмотренном разведчиками месте.
– Место хорошее, – покусывая светлый ус, докладывал Василий Яросев, – Каменистое, трава на солнце выгорела, да реденькие кусточки – всякую тварь издалека видать. Драконов да ящериц величиной с амбар мы там не видали – может, там их и нету.
– Они заросли любят, – неожиданно подал голос Ослоп. – Я то давненько приметил.
Сказав, казачина потупился, застеснялся – без спроса слово молвить – к чему же дерзость такая?
Атаман, однако, рукой махнул:
– Дело глаголешь, Михей. Что еще скажешь?
– Заросли да протоки по берегам, где травища густая, – волнуясь – еще бы, все десятники да и сам атаман его внимательно слушали, не перебивали! – пояснил здоровяк. – Там эти ящерицы огроменные, с амбар, хвостатые, шипастые да с рогами. На вид страхолюдные, да траву жрут, как коровы. Коровы и есть, токмо с виду зело преужасны. На этих-то коров зубастые драконы охотятся, те, что на двух ногах ходят. Где коровищи – там и они. А коровищи – где трава, а трава…
– Поняли, поняли тебя, Михейко! Молодец. Слова твои мы все запомним… Ага! – Иван вдруг осекся. – А ведь ты дельную мысль высказал, главное – своевременную. Мы ведь как хотели идти? – атаман наклонился и прочертил прутиком. – Здесь. Переночевали бы на пустоши, переволокли струги с припасами вот к этому круглому озеру, переправились, там опять – вот он – волок. Но только уже не пустошь, а густые заросли. Там, как Михей сказал – «коровы». А раз коровы, значит – и драконы. Вдруг да внезапно выскочат, ухватят кого? Кругом заросли густые, выстрелить можем и не успеть.
– И тогда что же? – заинтересованно переспросил отец Амвросий. – Вижу, вижу, ты, атамане, иное что-то хочешь нам предложить?
Еремеев, шрам потрогав, кивнул:
– И предложу! Спасибо Михею…
Ослоп снова потупился – аж уши красными стали, до чего же было приятно!
– Так вот, напрямик, как я только что показал – всего около двух десяток верст выходит, – деловито продолжал атаман. – А вот так… – он очертил прутом круг. – И все три десятка! По речке не вверх идем, к круглому озеру, а вниз, к морю, сплавляемся. А оттуда нам надобно будет к другому озеру – длинному – струги перетащить, пока не ведаю, какою дорогой – то на месте глянем. Вот там, у моря, как раз пустошь везде, ветра холодные дуют, а в холодных местах мы ведь никаких драконов не видели.