Андрей Посняков – Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход (страница 33)
Второй, Онисим Гречин, тоже поддержал:
– Да, Олисей, куда?
Дружок Никеши Онисим – из чусовских – росточком не удался, зато в плечах, как и у Олисея – сажень косая. Коренаст, крепок, силен, а вот лицо не как у Мокеева – щекастое, а наоборот, узкое, будто у давно не кормленной лошади. Худое, недоброе с виду, лицо.
А сам-то Олисей – круглолицый, красивый – девки заглядывались, а чего ж!
– Куда надо, туда и идем, – не оборачиваясь, бросил Мокеев. – Родничок я вчера заприметил. Не токмо я один, девки тоже видели – неужто за водой не пойдут? А тут – мы! Здрасьте, мол, давненько не виделись.
– Что, толоки устроим? – испуганно прищурился Гречин. – Все втроем навалимся?
Олисей ухмыльнулся и хмыкнул:
– А что, страх берет?
– Конечно, берет, – угрюмо кивнул Онисим, щерясь щербатым – с выбитым в жестокой кабацкой драке зубом – ртом. – Атаман приказал – девок не трогать. И что с нами будет, коли мы на приказ сей наплюем?
Сбавив шаг, Мокеев неожиданно рассмеялся:
– А мы и не наплюем. Эх, дурак ты, Онисим, ну, как есть дурень. Кто же тебе сказал, что мы силком девок брать будем? Все по согласию, в охотку, лаской.
– Дак как же лаской-то? – непонимающе хмурился Гречин. – Ведь не захотят?
– Нет, ну дура-а-к! – сплюнув, снова захохотал Олисей. – И в кого ты такой дурень, Онисим? У тя глаз нет, что ли? Ты не видал, как на нас девы посматривают? Не все, да, но ведь есть и те, что смотрят… что перезрели уже давно, груди вон, словно дыньки спелые, через рубахи ломятся – так мужика испробовать охота! А нету! Атаман не велит забижать, не разрешает. А мы забижать не будем! Просто поговорим… договоримся… Только – тсс! Никому об этом. Чай, и иные охотники найдутся.
Ждать недолго пришлось – не успели казачки и воды вдоволь испить, как у родника объявились девушки – три черноокие, чернобровые, и четвертая – светленькая, с конопушками. У всех косы обрезаны, да и подолы – ноги заголены бесстыдно, особенно у одной…
Онисим аж слюну сглотнул, облизнулся.
– Здравы будьте, красули, – поднялся навстречу девушкам Олисей Мокеев. – Вижу, за водицей собрались.
– За водицей, за чем еще-то.
Ответив за всех, Олена с усмешкой прищурилась, окатив парней оценивающим жарким взглядом.
– А вы что без дела?
– А мы закончили уж, – широко улыбнулся Мокеев. – Вот, пришли испить водицы. Жарко… гляжу, и вы заголились совсем… И правильно! Такую-то красоту неча под сарафанами прятать!
– Жарко просто, – Олена все так же бесстыдно стрельнула глазами, повела выскользнувшим из надорванного ворота плечиком – смуглым, атласным…
С момента начала разговора Мокеев, распаляя ноздри, уже чувствовал, что явился сюда не зря. Одначе нетерпенья своего не выказывал, до поры до времени вел себя смирно, скоромно.
– Тебя ведь Оленой зовут?
– Откуда знаешь? – вспыхнули зовущим блеском девичьи очи.
– Слыхал…
– Оленой, – девчонка оглянулась на своих подруг. – А это – Глафира, Федора, Устинья…
– Эта – Устинья? – кивая на больше всех раздетую деву, промолвил Никеша Кайлов. – А я гляжу, ты, Устинья, смелая!
Устинья зарделась, голову опустила, хотела было уйти, да казак не пустил, схватил за руку.
– Красива ты, дева…
– Пусти!
– Ах, очи – словно озера синие…
– Пусти, сказала – ударю.
– Охолонь, охолонь, Никешко! – засмеялся, махнул рукой Олисей. – Испугал уж красулю совсем. Вы бы с Онисимом что-нибудь рассказали – девы бы послушали… А мы с Оленой покуда бы прошлись… Верно, Олена?
– А и прошлась бы…
– Так и пошли!
Мокеев протянул руку, улыбнулся, так, как улыбался всегда только молодым да красивым девицам. Олена покусала пухлые губы, улыбнулась, подхватила казака под руку:
– Ну, и куда пойдем? Где гулять будем?
– А во-он туда, за кусточки…
Там, в мягкой траве-мураве, и прилегли – целоваться стали. Расчётливый в женском вопросе Мокеев поначалу решил разыграть из себя этакого скромника – юношу стеснительного, невинного и девичьим вниманием не избалованного. Так и целовался сперва – скромненько, едва-едва… Однако же у Олены представленья оказались другими! Девушка впилась Олисею в губы с таким неожиданным пылом, с такой непостижимой страстью, что казачина сразу решил – вот оно, счастье-то! Вот оно и сладилось, наконец… и даже куда быстрее, чем думалось.
Несколько ошалев от девичьего натиска, Мокеев, поглаживая стройные бедра Олены и забираясь все выше, принялся покрывать поцелуями шею, атласное плечико… рубашка соскользнула ниже, обнажив чудную, вздымающуюся от страсти грудь с твердыми сосками, налившимся любовным соком…
– Подними руки, – тяжело дыша, шепотом попросил казачина.
Томно прикрыв глаза, Олена молча подняла руки, и Олисей, живо стянув с девы рубаху, принялся ласкать упругое, ладно скроенное тело: с большой налитой грудью, стройной талией, манящим животиком, упругим и вместе с тем мягким, как только что вызревший в печи хлеб. Имелась в этой отдавшейся сейчас казаку деве какая-то уверенность в себе, явное стремление руководить – даже и в любовном деле.
– Сядь… – томным шепотом командовала Олена. – Теперь ляг на спину… вот так… ага… Перевернись, ага… Погладь мои бедра… не так… нежнее… Теперь давай! Ну же!.. Да, да, да!!!
Она была не тощей, но и не толстой, а такой, какой и должна быть женщина – с пухлыми налитыми ягодицами, большегрудой… Олисей, рыча, давил соски руками, рвал, пыхтел… будто сбивал на пироги взопревшее тесто! Давно, давно уж не было ему так хорошо, а уж об Олене и говорить нечего – она лишь пару раз вскрикнула, в самом начале, а дальше лишь томно постанывала…
– Ой! – откинувшись, Мокеев удивленно глянул девчонке в глаза. – Ты что, девственна?
– А то ты не знал, – улыбнулась Олена. – Эх, казачина!
– Нет, я еще в Кашлыке слыхал, но… – Олисей неожиданно замялся, чего с ним – при общении с девками – сроду не происходило.
– Но не верил, – погладив казака по груди, спокойно продолжила Олена. – Дурачок! Нас ведь именно потому и берегли… Ну, что стоишь, одевайся, пойдем. Наши уж заждалися… Теперь, если хочешь, часто встречаться будем, ага? Хочешь?
– Хочу, – натянув порты, Мокеев облизал пересохшие губы. – Ох, и красива же ты, Оленка!
Не выдержав, казак снова схватил девчонку в охапку, задрал рубаху, заголил стройные бедра, живот…
– Ну, хватит, хватит… – едва успокоила дева. – Будет все потом, будет ужо. Пошли, пора уж. Как бы не обыскались нас.
Они вернулись к ручью, но там уже никого не было, ни казаков, ни девок.
Лишь взмятая трава, да на камнях… кровь!
Наклонившись, Мокеев растер алые капли меж пальцев, понюхал:
– Ну да – кровушка. Свежая!
– Так я же говорю – девственны мы, – улыбнулась Олена. – Не порчены. Однако ж интересно – кто тут с кем…
– Кровь, – прошептав, казак вскочил на ноги и быстро осмотрелся.
Потом сунулся в траву, что-то подхватил…
– Ножны! Гречина ножны, Онисима – расписные, он ими хвалился всегда. Ох, нечистое дело! Вон и на траве – будто кого волокли… Вот что, Олена, я вдоль ручья пройдусь, в заросли, а ты тут, в кусточках глянь, ага?
– Хорошо, – девушка опустила веки. – Гляну.
Не успел казак отойти и десяти шагов, как со всех ног бросился обратно, услыхав протяжный вопль девы.
– Что такое, что?
– Вон, – дрожа, указала Олена. – Под кустом.
– Господи-и-и-и!!!
Увидев лежащих под кусточком напарников, Мокеев бросился к ним: