Андрей Посняков – Последняя битва (страница 19)
Иван притворно вздохнул:
– Так не у одного меня.
– Ехать куда придется?
– Далече, в немецкие земли.
– Вон что! Понимаю, зачем Савватий понадобился – немецкую речь ведает, то так.
– Отпустишь?
– Савватий ж оброчник твой!
– Понимаешь, не хочу приказывать.
Захар молча кивнул:
– Так позвать парня-то?
– Нет. Лучше завтра в лавку зайду.
Домой Раничев вернулся поздно. Бросив поводья слугам, спешился, окинул хозяйским глазом освещаемый яркой луною двор – везде чистота, порядок. Амбар с утра чинили да на бане меняли венцы – ни одной щепочки не валялось, все подметено, чисто. Иван улыбнулся: супружница за хозяйством следила! И все же – свой глаз, есть свой глаз. Как и пристало именитому вотчиннику, Раничев неспешно прошелся по пустому двору, заглянул и на заднедворье: увидав навозную кучу, поморщился – почему раньше, до сева, на поле не вывезли? Не успели или забыли? Неладно.
Покачав головой, Иван направился обратно к хоромам. Поднявшись на крыльцо, осторожно толкнул дверь… и услыхал музыку. Тихую, льющуюся откуда-то издалека. Ага – сверху, из светлицы.
Иван улыбнулся, стараясь не топать сапогами, поднялся по лестнице, застыл на пороге: интересная открылась картина. На небольшом, придвинутом к окну светлицы столе стоял обтянутый бордовым бархатом патефон производства завода имени Молотова. Напротив, на короткой скамеечке, спиной к двери, подперев голову рукою, сидела Евдокся. Поскрипывая, крутилась пластинка – оркестр Глена Миллера играл «Серенаду лунного света». В тему!
Блестящие темно-русые волосы струились по телогрее, закрывая почти всю спину. Боярыня – несмотря на негласный запрет церкви – волосы подстригала, ведала – длинная коса девичья краса не очень-то супругу нравится, тот предпочитал прически посовременнее, и Евдокся хорошо знала – какие.
– Люба моя. – Подойдя на цыпочках, Иван обнял супругу за плечи. – Чего не спишь-то?
– Тебя жду. – Боярыня шмыгнула носом. – Песни вот, слушаю.
– А что такая грустная?
– Да так…
Раничев сел рядом, погладил жену по плечу.
– Знаешь, в том, твоем мире, мы частенько вместе в гости хаживали. Песни веселые пели, плясали – до того славно! Да и раньше бывало, с подружками… А сейчас, здесь? Сижу вот, как сыч, одна.
– Одна, говоришь? – Иван неожиданно улыбнулся. – А знаешь что? Завтра ведь праздник в Обидове.
– Да знаю, день праведника Иова Многострадального. Молиться все будут, в колокола бить.
– Да нет, – качнул головой Раничев. – Я не про этот праздник. Староста Никодим Рыба сыну своему, Михряю, помог избу срубить, женится Михряй по осени.
– Быстро срубили.
– Так сруб-то давно уж был. Крыши вот навели, полы настелили. Добрая вышла изба, высокая, на подклети.
Евдокся посмотрела на мужа:
– И на ком же Михряй женится? Кого ему сосватали-то?
– Не знаю точно. Кого-то из Гумнова. Говорят, хорошая девка.
– Из Гумнова?! Так гумновские испокон веков с обидовскими дралися!
– Вот то-то и оно… Всех бы их переженить, чтоб не дрались, – Иван немного помолчал и с хитрецой взглянул на супругу. – Так пойдем завтра на новоселье? Никодим с поклонами звал, рад будет.
– А люди что скажут? Мужняя жена по чужим избам шастает? Грех это.
Раничев вдруг разозлился:
– Да кто это тебе сказал, что грех? Чернецы-расстриги пьяницы? Дьячок – импотент плешивый? Пойдем, и все тут. Я сказал!
– Да пойдем, пойдем, разве ж я против? Пластинку-то переверни, заело.
– Это качество иголок заело. Придется сызнова Мефодию-кузнецу заказывать.
Чмокнув жену в щеку, Иван перевернул диск и завел пружину. Легкая грусть на миг промелькнула в глазах именитого боярина, вспомнилась вдруг ранняя юность, как экономили деньги на магнитофонные пленки, переписывали друг у друга «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Kiss»; «AC/DC» с «Iron Maiden». В магазинах-то ничего подобного не было, Раничев такие пласты только в Ленинграде-городе в «Мелодии» на Невском у фарцов видел, по сорок рублей – самое малое. Эх, жаль здесь таких нет! Не захватил, не догадался, да и, честно сказать, не до того было. Патефон вот из сорок девятого прихватить сподобился – и то славно. До сих пор ведь работает, пружину только меняли пару раз кузнецы да иголки.
– Красивый какой вальс. – Иван улыбнулся.
– Что-то устал сегодня, милый, – удивленно приподняла брови боярыня. – Какой же у Глена Миллера вальс? Слоу-фокс – это фокстрот – только медленный.
– Продвинутая ты у меня. – Раничев прижал супругу к себе. – А ну-ка, давай, потанцуем!
Евдокся с улыбкой сбросила телогрею, оставшись в нежно-голубом сарафане, застегнутом сверху донизу маленькими серебряными пуговичками. Иван обнял жену за талию, закружил… Слов нет, хорошо танцевала боярыня – не зря учил когда-то. Вот только пуговички на сарафане, заразы, расстегивались медленно, больно уж мелкие. Но ничего, справился, расстегнул, распустил и ворот рубахи, оголив атласные женские плечи, грудь, которую тут же принялся целовать, словно безумный.
– Пусти, пусти… – тяжело дыша, притворно отбивалась боярыня. – Тут ведь, чай, не жарко…
В светлице и не могло быть жарко, это комнатка летняя, верхняя, с большими, как и в сенях, окнами, естественно, неотапливаемая.
– Ничего, – торопливо скидывая кафтан и рубаху, шептал Раничев. – Сейчас дадим жару!
Скамейка оказалось коротенькой, жесткой, пришлось супружницу развернуть, нагнуть к столу…
В общем, дали жару!
Пришли в себя, сами и рассмеялись, особенно Евдокся расхахатывалась:
– Ну ты у меня, батюшка, ненасытный.
– Так это ж хорошо, люба!
– А кто ж говорит, что плохо?
Боярыня снова залилась хохотом, хоть вроде и не с чего было, но бывает, попадет в рот смешинка, потом не отцепишься – по этой причине – общей смешливости – Раничеву в детстве не доверяли стихи про Владимира Ильича Ленина читать, боялись, что испохабит, и не зря, между прочим, боялись, бывали случаи.
– У-у-у! – Евдокся взъерошила мужу шевелюру. – Ненасытец, чистый султан турецкий!
– Султан? Сулейман, что ли? Да куда ему до меня! – Раничев хохотнул и, пропев:
снова пристал к супруге.
Наконец, умиротворенные, оба уселись на скамью, одевались.
– Брр! – Иван передернул плечами. – Холодина. И чего ты в светелку забралась? Рановато еще здесь сидеть.
– Днем-то хорошо, жарко даже… А к ночи… Тебе не было, думаю, дай послушаю музыку. Отсюда ведь в горницах плохо слышно, детей не разбудишь.
– Это верно. – Поцеловав жену, Раничев, вспомнив, поинтересовался приказчиком Саввой: – Раскудряк сказывал – к тебе его приводил.
Евдокся задумчиво кивнула:
– Приводил, было дело. Давненько… Кажется… Да, осенью позапрошлой. Я и взяла – отрок умен показался. А что беглый… Так не из наших земель, с севера.
– Поверила?