Андрей Посняков – Последняя битва (страница 20)

– Нет, говорит он не по-нашему. Наши-то люди слова произносят не торопясь, распевно, все больше на «а» напирает, а этот, наоборот, тараторит, «окает».

– Сейчас уже не «окает».

– Навострился… Ты, никак, с собой его хочешь взять? – Умная боярыня враз просекла все вопросы мужа. – Что, больше некого?

– Немецкой речи знатоков здесь немного.

– Ах да, он же по-немецки болтать умеет. Так ты ж говорил, Хвостин тебе двоих толмачей сподобил?

– Сподобил, – согласился Иван. – Только, считай, не сам Хвостин. Одного – Авраамий, дьяк, второго я сам надыбал.

– Авраам, – с улыбкой повторила Евдокся. – Как он там?

– В старших дьяках. Поклон передавал.

– Не женился еще?

– Такой разве женится! Все книжицы одни на уме, учености да премудрости всякие. Это мы академиев не кончали… гм… не считая института имени Герцена. Как тебе приказчик-то показался?

– Да никак. Юн был больно.

– Поня-а-атно… Так что не скажешь, стоит ли его брать?

– Не скажу… Тебе куда третий толмач-то?

Раничев вздохнул:

– Ох, люба! Не толмачи мне нужны – люди верные, на которых бы положиться смог. Савву-то я хоть немного знаю, остальных же… – Иван махнул рукой.

Еще немного поболтали, попили квасу да спустились в опочивальню. Спать? Ну не сразу…

Поутру Иван и поехал на рядок, в лавку. Зашел, посмотрел для виду товар – ткани – да принялся за приказчика. Мол, как тот смотрит, чтоб в иные земли странствовать пуститься, не за так – честь себе снискать, богатство да славу. Савва слушал почтительно, глазами моргал, кланялся, но, видно было, что не хочется ему никуда. И здесь хорошо: тепло, светло и мухи не кусают. Да еще и девчонка, Аглая, рядом. Чем не жизнь?

Ладно… Раничев пожал плечами. Не вышло мытьем, придется катаньем – боярским велением! Только не сегодня, завтра. Сегодня неудобно как-то, вроде только что с парнем по душам говорили, и вот… Ладно.

– Ой, какие люди у нас! Сам господине боярин. – В лавку зашел хозяин, Захар Раскудряк, шапку сняв, поклонился.

– К Никодиму сегодня идешь? – повернулся Раничев. – На Михряево новоселье.

– Иду, конечно. – Захар кивнул. – Ты-то сам, господине, окажешь честь?

– Приду. – Иван улыбнулся. – И не один, с боярынею своею.

Сказать, что Захар Раскудряк после таких слов выпал в осадок, значит, ничего не сказать. Знал, конечно, Захар, что боярин у них чудной, да и все знали. Но не настолько же, чтоб супругу по чужим избам водить! Мужики – оно понятно, но бабы?!

– Хочешь, и ты свою супружницу приводи, – ухмыльнулся Раничев. – Чего ей в праздник-то дома сидеть? Чай, успеет еще, насидится.

– Не знаю. – Раскудряк покачал головой. – Навряд ли она и пойдет. Чего ей среди мужиков-то делать?

– А мы их за один стол и не посадим, – махнул рукой Иван. – Пусть своим углом гулеванят.

– Ну если так…

И все равно в глазах Захара таилось сомнение: жену с собой брать – больно уж радикально.

– Пойди-ка. – Лавочник подозвал Савву. – Отмеряй сукна аршин сколь надо да неси на усадьбу – девкам на сарафаны. Инда лето – новые пошить надобно.

Простившись, Раничев вышел на улицу. Вскочил в седло, посмотрел в синее весеннее небо, оглянувшись, подмигнул свите – в этот раз малым числом взял, всего-то троих, меньше нельзя, не поймут – боярин ведь. Иван посидел немного, подумал. Да махнул рукой – поехали. Тронулись в обратный путь неспешно. Проезжая мимо вспаханных нив, Раничев улыбался, глядя, как кланяются, здороваясь, крестьяне. Уже посеяли рожь да пшеницу, теперь, на яблоневое цветение, сеяли просо. Пора было садить и ячмень – можжевельник уже цвел по лесам, облетал светло-зеленоватой пылью. Что и говорить, весна в этом году выдалась ранняя.

– Бог в помощь, работнички! – приветствовал сеятелей Иван.

Те, на миг бросив работу, кланялись:

– Здрав будь, боярин-батюшка!

Еще б не кланяться, если б не Иван, так не пахали б, не сеяли – давно бы всех пограбили, поубивали, в татарский полон увели. Одна у них защита – Иване Петрович. Куда без него? Впрочем, как и ему без крестьян.

Трое девиц встретились на пути, с ведрами спускались к речке. Завидев боярина, остановились, поставили ведра, поклонились до самой землицы:

– Да хранит тя Господь, господине!

Раничев улыбнулся:

– И вас, и вас, дщери. Чьих будете-то?

– Захария Раскудряка дочки.

– Ого! И как же это я вас сразу-то не узнал? Не иначе, богатыми будете!

– Слова б твои, да Богу в уши, боярин-батюшка.

Еще раз поклонившись, девчонки пошли дальше. Славные такие – все трое темноглазые, со светлыми – в мать – волосами, заплетенными в длинные косы, перевитые атласными алыми лентами. На головах – перевязи вышитые, в ушах – серьги серебряные, поверх льняных рубах – сарафаны синие, простые, не с пуговицами, с завязками… Красивые девки. Крайняя, высокая, – старшая, Агафья, уж по осени, верно, отец замуж выдавать будет. Наверное, за Проньку, если тот родителям девы поглянется. С другого краю сестрица совсем молоденькая, младшая – мордашка румяная, лет двенадцать на вид, совсем дите. А вот посередине сестрица средняя, Аглая, приказчикова зазнобушка…

Иван обернулся в седле: оба-на! Вон и приказчик с сукном под мышкой. Остановился, видать, завел беседу. Ага… Ну-ка, ну-ка… Сестры – старшая и младшая – дальше, к реке пошли, а средняя. Аглая, осталася! Вот оно как! Интересно…

– Напротив рощицы подождете меня, – приказал свите Иван. – Скачите.

Всадники унеслись, подняв пыль, а Раничев, спешившись, быстро завел коня в кусты, привязал, погладил по шее – жди, мол – да за кусточками-то и подобрался к влюбленным, если, конечно, можно было их так называть. Спрятался в малиннике, затаился. Сюда, на усыпанный желтыми цветками луг, и подались оба – Аглая и Савва. Уселись рядком на траву, как раз за малинником, вытянули ноги…

– Ну? – Девушка начала беседу первой. – Чего звал?

– Сказать… – Савва опустил голову и, вдруг резко вскинув, вскричал: – Скажи, Аглаюшка, люб я тебе?

Девушка ничего не ответила, но, видать, улыбнулась – поскольку лицо парня тоже озарилось улыбкой – это-то Иван хорошо видел.

– Люб, вижу… И ты мне люба… Скажи, отдаст ли за меня тятенька твой?

О! Раничев одобрительно кивнул – сразу быка за рога! Вот это по-нашему, по-бразильски! Молодец юноша, не теряется. Интересно, что ему ответят?

А ответила девчонка уклончиво:

– Тятенька тебя хвалит… Жарко как! Словно лето.

– Хочешь, подую на тебя?

– Подуй…

Раздув щеки, Савва принялся что есть мочи дуть на Аглаю – та смеялась:

– Щекотно!

– А ты закрой-ка глаза.

Опа! Едва девушка послушно смежила веки, как юный приказчик, оглянувшись, быстро поцеловал ее в губы. Аглая дернулась было… но так, для вида, а вот, когда рука Саввы полезла под сарафан, парень тут же огреб шлепок. Не очень сильный, но вполне понятный, видать, блюла себя девка. Поднялась, оправила одежку:

– Пора мне, Савушка. Сестры, небось, ждут.

Савва тоже вскочил, схватил девчонку за талию:

– Вечерочком сегодня встретимся?

– Знамо дело, на дворе-то.

– Да я не про двор, – вздохнул юноша. – Давай – за околицей, у старого дуба, а?

– У старого дуба? Давай, что с тобой делать…

Простились. Приказчик, с кипой сукна под мышкою, быстро зашагал в Чернохватово, а Аглая, подхватив ведра, отправилась к реке. По пути ее и догнал Раничев: