Андрей Попов – Проклятие рода Соколовых. Тайна которая убивает уже 200 лет (страница 8)

Я заплакала.

— Я не виновата. Это моя прабабушка обвинила тебя. Не я!

— Но ты несешь ее кровь. Ее вину. Все вы несете.

И она исчезла".

Анна перевернула страницу. Руки дрожали.

"10 июля. Она требует. Требует, чтобы я умерла. Говорит — только смерть может искупить грех.

Я пыталась объяснить, что невиновна. Что прабабушка давно мертва и наказана Богом за свой грех. Но Аза не слушает.

Каждую ночь она приходит. И каждую ночь говорит одно:

— Умри.

Я устала. Я больше не могу. Муж думает, что я схожу с ума. Дети боятся меня. Я похудела, не сплю, не ем.

Может, она права? Может, я действительно должна умереть?"

"20 августа. Я решила. Сделаю это завтра. Аза обещала, что если я умру, она оставит моих детей в покое. Пощадит их.

Я верю ей. У нее в глазах такая боль. Я понимаю ее. Она страдала. Ее дети страдали. Теперь мы страдаем. Это справедливо.

Завтра я пойду в амбар. Возьму веревку. И закончу все это.

Прости меня, Господи. Прости меня, муж. Прости, дети мои. Но я должна заплатить за грех прабабушки".

Последняя запись была от 21 августа 1955 года.

"Она здесь. Стоит рядом со мной. Смотрит, как я пишу. Я вижу ее лицо теперь. Она молодая. Красивая. И такая несчастная.

— Прости, — говорю я ей. — Прости нас всех.

Она кивает. По ее щекам текут слезы.

— Иди, — говорит она. — Иди и сделай это. А я буду ждать остальных".

На этом дневник обрывался.

Катя плакала, уткнувшись Анне в плечо. Анна сидела неподвижно, сжимая в руках тетрадь.

Значит, Мария знала правду. Знала про Азу, про проклятие, про вину прабабушки Прасковьи. И добровольно приняла смерть, надеясь, что это спасет ее детей.

Но не спасло. Дети Марии тоже страдали. И внуки. И правнуки.

Потому что Аза ждала не одной смерти. Она ждала искупления всего рода. До седьмого колена.

— Аня, — Катя подняла заплаканное лицо. — Что нам делать?

— Найти могилу Азы, — Анна закрыла дневник и встала. — Найти место, где ее похоронили. И попросить прощения. По-настоящему. От имени всего рода.

— А если это не поможет?

Анна посмотрела на сестру.

— Тогда мы обе умрем. Как все остальные Соколовы.

Вернувшись в Питер, Анна продолжила изучать материалы о самоубийствах. Она нашла контакты родственников всех девяти погибших и начала обзванивать их.

Большинство не хотели говорить. Слишком больно было вспоминать. Но Анна настаивала. Объясняла, что пишет исследование о семейных проклятиях и что это может помочь другим людям.

Кто-то вешал трубку. Кто-то посылал. Но несколько человек согласились рассказать.

Первой Анна поговорила с дочерью Веры — Светланой. Ей было двадцать лет, когда мать покончила с собой.

— Мама последние недели была не в себе, — рассказала Светлана. — Я думала, депрессия. Уговаривала сходить к психологу. Она обещала, но не шла.

За неделю до смерти я заночевала у нее. Проснулась среди ночи от шума. Вышла в коридор и увидела — мама стоит у стены и разговаривает с кем-то.

Я спросила: мам, с кем ты говоришь?

Она обернулась и посмотрела на меня такими пустыми глазами, что мне стало страшно.

— Ты ее не видишь? — спросила она.

— Кого?

— Женщину. Она стоит прямо здесь. В черном платье. Смотрит на меня.

Я посмотрела туда, куда указывала мама. Никого не было. Только стена.

— Мам, там никого нет. Пойдем, я тебе чай сделаю.

Она покачала головой.

— Ты не видишь. Но она есть. Она всегда здесь. Уже месяц. Каждый день, каждую ночь. Не оставляет меня в покое.

Я испугалась. На следующий день записала ее к психиатру. Но она не пошла. А через неделю повесилась.

Анна записала рассказ в блокнот.

— Ваша мама говорила, что хочет женщина? Требовала ли она чего-то?

Светлана помолчала.

— Да. В последний раз, когда мы говорили, за день до смерти, мама сказала: “Она требует платы. Говорит, что я должна умереть. И если я не сделаю это сама, она заставит. Лучше я сделаю сама. Быстрее и менее болезненно”.

Я тогда подумала, что мама бредит. Надо было положить ее в больницу. Но я опоздала.

Разговор с сыном Александры Соколовой, повесившейся в 1955 году, был похожим. Старик, которому сейчас было под восемьдесят, хорошо помнил последние дни матери.

— Она говорила про женщину в черном. Про цыганку, которую когда-то несправедливо казнили. Говорила, что та пришла за расплатой.

Мы думали, мать с ума сошла. Хотели в психушку отвезти. Но она умоляла не делать этого. Обещала, что все пройдет.

А потом мы нашли ее в сарае. Висела на веревке. Было ей тогда сорок пять лет.

Под ногами лежала записка. Помню до сих пор, что там было написано: “Простите меня. Я плачу за грех предков. Пусть хоть мои дети будут свободны”.

Но мы не были свободны. Мой брат спился. Сестра всю жизнь промаялась в несчастливом браке. А я… я всю жизнь боялся. Боялся, что и за мной придет та женщина.

— И приходила? — спросила Анна.

Старик замолчал. Потом тихо сказал:

— Да. Один раз. Мне было тридцать лет. Ночью проснулся и увидел ее. Стояла в углу комнаты и смотрела на меня.

Я закричал. Жена проснулась, включила свет. Никого не было.

Больше она не приходила. Может, решила, что я не виноват. Или просто пожалела.

Анна разговаривала с родственниками всех девяти самоубийц. И все рассказывали одно и то же.

Женщина в черном платье. Старинном. С закрытым лицом. Приходит ночью. Требует смерти. Говорит о плате за старый грех.

И все, кто видел ее, в конце концов не выдерживали и убивали себя.