Андрей Попов – Когда сон длиннее жизни (страница 2)

– Могу я его увидеть? – спросила она.

– Можно, но недолго, – кивнул врач. – И ребенка лучше не брать. Это тяжелое зрелище.

Наталья оставила Катю с медсестрой в коридоре и прошла в реанимацию. Когда она увидела мужа – неподвижного, с трубками, с забинтованной головой – её сердце будто остановилось. Это был он, её Дима, но в то же время совсем не он.

Она подошла к кровати, взяла его руку. Рука была теплая, но безжизненная.

– Дима, – прошептала она. – Дима, слышишь меня? Я здесь. Катя здесь. Мы ждем тебя. Ты должен вернуться. Слышишь? Обязательно должен!

Но никакого ответа не было. Только ровное пищание монитора и шум аппарата искусственного дыхания.

Сергей Николаевич вошел в палату, положил руку ей на плечо.

– Вам нужно быть готовой к разному исходу, – сказал он тихо. – Готовьтесь к худшему, но надейтесь на лучшее. Это всё, что мы можем сейчас.

Наталья кивнула. Слезы текли по её щекам, но она вытерла их ладонью. Плакать она будет потом, дома. А сейчас нужно быть сильной. Ради Кати. Ради Димы.

Она наклонилась, поцеловала мужа в лоб.

– Жди меня, – сказала она. – Я приду завтра. И послезавтра. И каждый день. Ты слышишь? Каждый день. Пока ты не откроешь глаза.

И она сдержала это обещание. На следующие девятнадцать лет.

ГЛАВА 2: Мир замер в ожидании

Первые недели были самыми тяжелыми. Наталья металась между работой, домом и больницей. Катю приходилось оставлять то у соседки, то у своей матери. Девочка не понимала, почему папа не приходит, почему мама постоянно плачет.

– Мама, когда папа придет? – спрашивала она каждый вечер.

– Скоро, солнышко, – отвечала Наталья, пряча глаза. – Папа болеет. Ему нужно время, чтобы поправиться.

Но время шло, а Дмитрий не просыпался. Через месяц его перевели из реанимации в обычную палату. Состояние стабилизировалось – сердце билось само, дыхание восстановилось, но сознание не возвращалось. Медики называли это вегетативным состоянием.

Сергей Николаевич несколько раз вызывал Наталью на разговор. Он говорил аккуратно, но настойчиво:

– Наталья Михайловна, вы должны понимать – шансы на выход из этого состояния с каждым днем становятся всё меньше. Может, вам стоит подумать о…

– Нет! – обрывала его Наталья. – Я не буду ни о чем таком думать! Он жив. Сердце бьется. Значит, есть надежда.

Врач вздыхал, но не настаивал. Он видел таких жен раньше. Они цеплялись за надежду до последнего. Иногда это было во благо, иногда – во вред. Но решать было не ему.

Наталья ходила к Дмитрию каждый день. Она приезжала после работы, садилась рядом с его кроватью и рассказывала – о том, как прошел день, что нового случилось, как Катя подросла.

– Сегодня Катюша пошла в садик, – говорила она в пустоту. – Плакала, конечно, не хотела идти. Но потом познакомилась с девочкой Машей, и им понравилось вместе играть. Воспитательница сказала, что она у нас умница.

Она держала его за руку, гладила по пальцам. Врачи говорили, что это полезно – тактильный контакт якобы может стимулировать мозг.

– Дим, ты помнишь, как мы познакомились? – спрашивала она однажды. – На танцах в клубе. Ты тогда такой важный был, в новых джинсах. Подошел, пригласил танцевать. А я сначала отказалась – думала, ты задавака. Но ты не отступил. Три раза приглашал, пока я не согласилась.

Воспоминания нахлынули волной – теплой, светлой. Их первое свидание в парке. Как он дарил ей букет ромашек, собранных на обочине. Как они гуляли до утра, говорили обо всем на свете. Как он делал ей предложение – неумело, с дрожью в голосе, но так искренне.

– Ты не можешь меня оставить, – шептала Наталья сквозь слезы. – Не имеешь права. Мы же обещали друг другу – вместе и в горе, и в радости. Помнишь? Вот сейчас горе. Значит, нужно пережить его вместе.

Но Дмитрий молчал. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и казалось – его здесь нет. Только оболочка осталась.

Катя первое время не понимала, что случилось. Она была маленькой – всего четыре года. В её голове папа просто уехал куда-то надолго, как уезжали иногда соседи в отпуск.

Но постепенно она начала забывать его лицо. Черты размывались в памяти, голос становился всё тише. И это пугало её больше всего.

Наталья заметила, что дочка часто сидит с альбомом и карандашами. Она рисовала человечков – неуклюжих, с круглыми головами и палками вместо рук. Один из человечков всегда был больше остальных.

– Это кто? – спросила как-то Наталья.

– Это папа, – ответила Катя. – А это я и ты.

Сердце матери сжалось. Она присела рядом, обняла дочь за плечи.

– Хочешь поехать к папе? – спросила она тихо.

Катя кивнула. Ей было страшно, но и очень хотелось увидеть отца.

Они поехали в больницу в выходной. Наталья долго готовила дочь – объясняла, что папа спит, что он не сможет ответить, что нельзя его бояться.

Когда Катя вошла в палату, она замерла у двери. Отец лежал на кровати – худой, бледный, с закрытыми глазами. Он совсем не был похож на того папу, которого она помнила – сильного, веселого, который подкидывал её до потолка.

– Папа, – позвала она тихо. – Папа, это я. Наталья взяла её за руку, подвела к кровати.

– Возьми его за руку, – предложила она. – Скажи ему что-нибудь.

Катя протянула маленькую ладошку, коснулась пальцев отца. Они были теплые, но неподвижные.

– Папа, когда ты проснешься? – спросила она. – Мне тебя не хватает. Я соскучилась.

Но ответа не было. Девочка постояла еще немного, а потом отошла. Ей стало страшно – от этой тишины, от этой неподвижности, от того, что папа не похож сам на себя.

С тех пор она ездила в больницу редко. Наталья не настаивала – понимала, что ребенку это тяжело. Но Катя продолжала рисовать папу. Каждый день. Будто боялась забыть его окончательно.

Годы шли, девочка росла. Рисунки становились лучше, подробнее. Сначала это были просто человечки. Потом появились детали – волосы, одежда, улыбка. Катя рисовала отца таким, каким хотела его помнить.

Когда ей исполнилось десять лет, она спросила у матери:

– Мам, а папа когда-нибудь проснется?

Наталья замерла. Она так долго избегала прямого ответа на этот вопрос. Но теперь Катя была уже достаточно взрослой, чтобы знать правду.

– Я не знаю, солнышко, – призналась она. – Врачи говорят, что шансов почти нет. Но я верю. Продолжаю верить.

– Я тоже верю, – кивнула Катя. – Он обязательно проснется. Правда?

– Правда, – согласилась Наталья, хотя сама уже давно не была уверена.

Первое время после аварии друзья и знакомые буквально осаждали Наталью. Звонили, спрашивали, как дела, предлагали помощь. Виктор, друг Дмитрия с завода, даже скинулся с ребятами на какие-то лекарства.

– Держись, Наташ, – говорил он. – Дима боец. Он справится.

Но шли месяцы, а Дмитрий не просыпался. И постепенно звонки становились реже. Сначала друзья звонили раз в неделю, потом раз в месяц, потом вообще перестали.

Наталья понимала их. Никто не любит долгие болезни, затянувшиеся трагедии. Люди устают сочувствовать. Им становится неловко – что сказать, как поддержать, если ничего не меняется?

Виктор продержался дольше всех. Он приезжал раз в два-три месяца, приносил фрукты, сидел рядом с Натальей на кухне, пил чай.

– Как он? – спрашивал он каждый раз.

– Без изменений, – отвечала Наталья. – Всё так же.

Виктор молчал, не зная, что сказать. А что тут скажешь? Слова бессильны, когда человек лежит годами и не просыпается.

Однажды, это было лет через пять после аварии, он пришел и сказал:

– Наташ, может, тебе уже пора… ну, ты понимаешь. Отпустить его.

Наталья посмотрела на него так, что он замолчал на полуслове.

– Никогда, – сказала она твердо. – Я никогда его не отпущу. Пока бьется его сердце – я рядом.

Виктор больше не приходил. Наверное, понял, что бесполезно. Или просто не выдержал – тяжело видеть, как друг медленно умирает, хотя технически еще жив.

Остальные знакомые исчезли еще раньше. Наталья не обижалась. Она понимала – у людей своя жизнь, свои заботы. Нельзя требовать от них, чтобы они годами разделяли чужое горе.