Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель (страница 6)

— Вы не склонны к саморазрушению, майор? — спросил он.

— Нет.

— Но готовы погибнуть.

— Готовность погибнуть при необходимости и желание погибнуть — разные вещи. Первое требуется офицеру. Второе требует лечения.

В этот раз он не скрывал улыбки.

— Чётко.

— Вы просили прямо.

Потом были тесты. Не те детские картинки, о которых любят рассказывать в курилках, а жёсткие, многоуровневые задачи на внимание, переключение, устойчивость к помехам, оценку ложных сигналов. На экране вспыхивали символы, цифры, силуэты, предупреждения. Надо было принимать решения быстро, но не поддаваться провокации скорости. Иногда правильным решением было ничего не нажимать. Это всегда сложнее, чем действовать.

Затем — серия вопросов на моральные предпочтения. Не абстрактных, а грязных, как реальная жизнь.

«Вы можете спасти ведомого, нарушив приказ и сорвав основную задачу. Что выберете?»

«Зависит от задачи, — ответил я. — Если срыв задачи приведёт к большим потерям, ведомый должен знать цену строя. Если задача допускает отклонение — спасаю. Приказ не отменяет мышления, но мышление не должно маскировать слабость».

«Командир отдаёт приказ, который вы считаете ошибочным. Ваши действия?»

«Если есть время — докладываю возражения и аргументы. Если времени нет, а приказ ведёт к очевидной катастрофе, беру ответственность и действую по обстановке. После — отвечаю».

«Вас признают героем за эпизод, где на самом деле успех обеспечила ошибка противника. Примете награду?»

«Награды принимает не только человек, но и подразделение. Но в отчёте укажу реальную причину успеха. Ложный анализ опаснее ложной скромности».

На этом вопросе Ясенева посмотрела на Дорофеева. Он едва заметно кивнул.

Последним был разговор без протокольной сухости.

— Чего вы хотите добиться в испытательной группе? — спросила она.

Я подумал.

— Понять самолёт раньше, чем он попытается убить пилота.

— Сильная фраза.

— Это не фраза. Любая новая машина сначала говорит неразборчиво. Задача испытателя — научиться её языку и перевести инженерам без поэзии.

Дорофеев закрыл папку.

— У меня вопросов нет.

Ясенева ещё несколько секунд смотрела на свои записи, потом сказала:

— У меня тоже.

Меня попросили подождать в коридоре. Я вышел и сел на жёсткий стул у стены. На противоположной стороне висел плакат о профилактике переутомления. На нём улыбающийся лётчик смотрел в голубое небо с таким выражением, будто никогда не проходил настоящей медкомиссии.

Минут через пятнадцать дверь открылась. Крамаренко выглянул в коридор.

— Майор Пайк, зайдите.

В кабинете теперь сидела вся комиссия: терапевт, невролог, кардиолог, офтальмолог, Дорофеев, Ясенева и председатель — генерал-майор медицинской службы Лазарев, сухой пожилой человек с голосом, похожим на щелчок замка.

Он поднял лист.

— Майор Пайк Тихон Тихонович. По результатам медицинского, психофизиологического и психологического обследования комиссия единогласно признаёт вас годным к испытательным полётам на перспективных авиационных комплексах. С ограничением: обязательный ежедневный контроль состояния в период первичной адаптации к программе.

— Есть, товарищ генерал-майор.

— Не «есть», а выполняйте. У нас тут не строевой смотр, майор. Здесь люди иногда погибают не потому, что слабы, а потому что вовремя не сказали врачу о мелочи.

— Понял. Выполнять буду.

Он поставил подпись. Потом ещё одну. Печать ударила по бумаге глухо и окончательно. Так я получил допуск. Но допуск — это только разрешение приблизиться к двери. За дверью начиналась настоящая работа. После комиссии меня отвели в инженерный корпус.

Если медицинское здание пахло спиртом и приборами, то здесь пахло металлом, озоном, горячей изоляцией, кофе и усталостью. Коридоры были заполнены людьми, которые двигались быстро, говорили вполголоса и носили папки так, будто в них лежали не документы, а детали будущего.

В переговорной меня ждали инженеры проекта. Главным среди них оказался ведущий конструктор по лётным системам — Сергей Павлович Неретин. Высокий, худой, с острым носом и глазами человека, который спал мало, но думал много. Рядом сидела специалист по бортовой электронике капитан инженерной службы Лидия Черкасова — собранная, строгая, с короткой стрижкой. Ещё двое занимались силовой установкой и системой диагностики: подполковник Гущин и гражданский инженер с допуском, представившийся Аркадием Мельником.

На столе лежала схема самолёта, но часть её была закрыта серыми прямоугольниками допуска. Даже мне, уже признанному годным, показывали не всё.

— Майор Пайк, — сказал Неретин, — поздравляю с прохождением комиссии. Теперь плохая новость: самолёт не обязан вас любить.

— Я тоже не обязан любить самолёт, Сергей Павлович. Но обязан понять.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул.

— Правильный подход.

Лидия Черкасова включила экран. На нём появился силуэт истребителя под индексом «Гроза-1М». Не фотография. Схематическое изображение. Но даже по нему было видно: машина была иной. Ломаные плоскости, утопленные воздухозаборники, сложная хвостовая часть, необычные управляющие поверхности. Самолёт будто был собран из скорости, тени и угрозы.

— Это не серийный истребитель, — сказала Черкасова. — Это опытный комплекс. Бортовая система управления имеет адаптивный контур. Часть решений она предлагает пилоту на основе текущей обстановки, но окончательный приоритет остаётся за человеком.

— «Предлагает» — значит вмешивается?

— Может вмешиваться в рамках допуска режимов.

— А если пилот не согласен?

— Пилот может отменить рекомендацию.

— А если система считает отмену ошибкой?

Черкасова чуть заметно улыбнулась.

— Вот поэтому вы здесь, майор.

Неретин подался вперёд.

— Нам нужен не просто пилот, который умеет красиво летать. Нам нужен человек, способный мгновенно заметить отклонение и описать его. Не «что-то не так», не «машина странная», а: когда, где, после какого действия, на какой фазе, с какой вибрацией, с каким звуком, с каким запаздыванием. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Тогда договоримся сразу. Любой сбой, любое отклонение, любое ощущение, которое отличается от ожидаемого, вы безотлагательно сообщаете нам по выделенной связи. Даже если вам кажется, что это мелочь.

— Особенно если кажется, что мелочь, — добавил Гущин. — Крупные аварии любят начинаться с мелочей.

Я кивнул.

— Условие принимаю. Но встречное.

Неретин прищурился.

— Слушаю.

— Если вы знаете о проблеме, которая может проявиться в полёте, я узнаю о ней до вылета. Не после. Не в виде успокаивающей формулировки. А прямо.

Инженеры переглянулись. Мельник тихо хмыкнул.

— Боевой, — сказал он.

— Живой, — поправил я. — И хотел бы сохранить это состояние.