Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель (страница 8)
Это было важнее любой похвалы. Неретин подвёл итог:
— По инженерной части возражений против допуска к дальнейшему этапу нет.
Авдеев добавил:
— По тренажёрному комплексу — тоже. Реакции устойчивые, решения нестандартные, но обоснованные. Управление аккуратное. Перегрузка информацией не разрушает мышление.
Черкасова посмотрела на меня и сказала:
— Будем считать, что «Гроза» получила пилота, который хотя бы попытается её услышать.
— А я буду считать, что получил инженеров, которые хотя бы попытаются не скрывать от меня её характер.
Неретин сухо улыбнулся.
— Договорились.
После этого меня действительно проводили в часть, где находился штаб лётно-испытательной группы. День уже клонился к вечеру, но на «Сармат-Востоке» это мало что значило. Здесь сутки делились не на утро и ночь, а на этапы работ, готовность стендов, окна погоды и разрешения режима.
Штаб располагался в отдельном двухэтажном здании рядом с командно-диспетчерским пунктом. У входа меня проверили дважды. Один раз — документы. Второй — лицо, сетчатку, жетон допуска. После этого сопровождающий лейтенант провёл меня по коридору с матовыми стенами и остановился у двери приёмной. На табличке было написано:
Лейтенант постучал.
— Войдите, — раздался женский голос изнутри.
Мы вошли. Приёмная оказалась светлой и строгой. Ничего лишнего: стол секретаря, два кресла для ожидающих, шкаф с документами, часы на стене, закрытая дверь в кабинет. За столом сидела девушка лет двадцати — может, двадцати одного. Тёмные волосы были собраны аккуратно, форма сидела безупречно, на груди — планка допуска и бейдж:
Она подняла на меня глаза и застыла. Я видел такое выражение на лицах курсантов, когда они впервые оказывались в зоне настоящей турбулентности и на секунду забывали, что их учили дышать. Только у Дианы Сергеевны это было другое. Не страх. Не растерянность службы. Скорее внезапный внутренний сбой, которого она сама от себя не ожидала. Будто стала мышкой при виде красивого кота.
Сравнение было глупым, но первым пришло в голову. Возможно, потому что она действительно замерла так, словно любое движение могло выдать её с головой.
Лейтенант кашлянул.
— Диана Сергеевна, вы тут?
Она моргнула, будто вернулась в комнату издалека.
— Да-да, присаживайтесь, — произнесла она мне, потом быстро перевела взгляд на сопровождающего. — А вы идите. Я доложу о прибытии полковнику.
Лейтенант кивнул и вышел. Я остался стоять.
— Разрешите? — спросил я, указывая на кресло.
— Да, конечно. Присаживайтесь, товарищ майор.
Я сел. Диана Сергеевна открыла папку, потом закрыла. Взяла ручку, положила. Посмотрела в сторону двери кабинета. Потом на бумаги. Только не на меня.
Я не был слепым. На войне учишься замечать взгляды. Взгляд механика, который знает о машине больше, чем сказал. Взгляд командира перед плохим приказом. Взгляд молодого пилота, скрывающего страх. Взгляд человека, который внезапно понял, что перед ним не просто фамилия из списка.
Диана старалась не смотреть на меня. Ей, кажется, казалось, что если она схлестнётся со мной взглядом, то уже не оторвётся. Я видел, как она усилием воли удерживает себя в рамках должности: секретарь, приёмная, полковник за дверью, прибывший майор.
Я решил ей помочь и отвернулся к окну. За стеклом виднелся край аэродрома и дальние огни рулёжной дорожки. По бетону медленно ехал тягач. На прицепе под брезентом угадывалась форма крыла.
— Комиссию прошли? — спросила Диана Сергеевна, всё ещё не глядя прямо.
— Так точно.
— Поздравляю.
— Спасибо.
— Тренажёр тоже?
— Тоже.
Она чуть заметно улыбнулась.
— Тогда полковник будет… заинтересована.
Фраза прозвучала так, будто слово «заинтересована» имело здесь особое значение. Диана быстро поднялась.
— Я доложу.
Она вошла в кабинет. За дверью послышались приглушённые голоса. Доклад был коротким. Слишком коротким для того, чтобы Диана успела дойти обратно до своего места. Она только появилась в дверном проёме, как дверь за её спиной открылась шире, и сама полковник Беркут вышла в приёмную.
Анна Андреевна Беркут оказалась не такой, как я ожидал. Не высокая, но держалась так, что рядом с ней пространство будто выпрямлялось. Лет сорок, может, немного меньше. Тёмно-русые волосы убраны строго. Лицо спокойное, красивое не мягкой красотой, а резкой — как хорошо заточенный инструмент. На форме не было ничего лишнего. Но и без лишнего было понятно: передо мной человек, привыкший отдавать приказы не голосом, а самим фактом своего присутствия.
Её глаза задержались на мне. Быстрый осмотр. Форма. Плечи. Руки. Лицо. Взгляд. Не женский интерес, не любопытство — оценка командира.
— Майор Пайк?
Я вскочил на ноги и быстро отрапортовал:
— Так точно, майор Пайк Тихон Тихонович. Прибыл по приглашению для испытания нового самолёта-истребителя.
— Хорошо-хорошо, — ответила она, словно рапорт был необходимой, но слишком длинной процедурой. — Заходите давайте быстрее. Нам надо переговорить.
Я вошёл в кабинет. Дверь за мной закрылась.
Кабинет Беркут отличался от кабинета Артемьева. У него всё было выверено до строгости опытного лётчика. У неё — до строгости штабного боя. На стене висела карта полигона с секторами испытаний. Рядом — электронная панель с расписанием работ. На столе лежали три папки: красная, серая и чёрная. Чёрная была закрыта на кодовый замок.
Полковник указала на стул.
— Садитесь, майор. Времени мало.
Я сел. Она осталась стоять, опершись пальцами о край стола.
— Доклады по комиссии и тренажёру я уже получила. Медики признали вас годным единогласно. Инженеры довольны. Авдеев, что редкость, не нашёл повода вас обругать. Неретин написал: «кандидат обладает высокой чувствительностью к отклонениям системы и устойчивым мышлением под перегрузкой». Для Неретина это почти признание в любви.
— Рад соответствовать.
— Не радуйтесь раньше времени.
Она села напротив.
— Артемьев уехал. Две недели группой командую я. А значит, все ваши вылеты, допуски, тренировки, доклады и даже ваше плохое настроение проходят через меня. Сразу обозначу правила.
— Слушаю.
— Первое. Вы не геройствуете.
— Не планировал.
— Второе. Вы не скрываете усталость, боль, сомнения, раздражение и любые странные ощущения после работы с машиной.
— Принято.
— Третье. Если инженер говорит вам «это несущественно», а вы считаете иначе — докладываете мне.
Я поднял глаза.
— Даже если инженер ведущий?