Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель (страница 5)

Психолог — майор медицинской службы Инна Марковна Ясенева. Лет тридцать пять, может, чуть больше. Аккуратная, спокойная, с тонкой папкой перед собой. Её взгляд был мягче, чем у Дорофеева, но опаснее. Полковник смотрел прямо, как прожектор. Она — сбоку, будто отмечала не только слова, но и паузы между ними.

— Присаживайтесь, майор Пайк, — сказал Дорофеев.

Я сел. На столе не было ничего лишнего: диктофон, папка, два карандаша, стакан воды. Окно выходило на внутренний двор, где росла одинокая акация. Почему-то именно это дерево показалось мне самым странным предметом в комнате.

— Вы понимаете цель беседы? — спросила Ясенева.

— Оценить мою пригодность к испытательным полётам по психическому и психологическому состоянию.

— И как вы сами оцениваете своё состояние?

— Рабочее.

Дорофеев чуть усмехнулся.

— Все лётчики говорят «рабочее». Даже те, кто спит по два часа и разговаривает с погибшими ведомыми.

Я посмотрел на него.

— Тогда уточню. Сон достаточный. Реакция стабильная. Навязчивых состояний нет. Эмоциональные всплески контролируемые. С погибшими не разговариваю. Помню их — да. Спорить с ними не имею привычки.

Ясенева впервые подняла глаза от листа.

— Интересная формулировка. «Спорить с ними».

— Мёртвые всегда правы, если начинаешь с ними спорить. Поэтому лучше не начинать.

Она что-то записала. Дорофеев откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Тогда начнём без долгих вступлений. Вы участвовали во многих боевых вылетах. В одном из них, согласно материалам, уничтожили десять вражеских боевых машин. Опытные пилоты. Вы помните их?

— Как цели — да. Как людей — нет.

— Удобное разделение?

— Не удобное. Необходимое.

— Объясните.

Я сцепил руки на коленях.

— В бою передо мной не человек, а угроза. Машина с вооружением, скоростью, тактическим намерением и вероятностью поражения меня или тех, кого я прикрываю. Если в момент решения я начну представлять его лицо, семью, биографию — я опоздаю. А если после боя буду убеждать себя, что там вообще никого не было, — начну врать самому себе. Поэтому в бою он цель. После боя — человек, которого я победил. Или убил. Зависит от того, насколько честно мы называем вещи.

В кабинете стало тише. Психиатр перестал крутить карандаш.

— Вы считаете себя убийцей? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что убийство — это лишение жизни вне необходимости и вне долга. Я выполнял боевую задачу. Но если вопрос в том, понимаю ли я, что мои действия приводили к смерти людей, — да, понимаю.

Ясенева посмотрела на меня внимательно.

— И как вы с этим живёте?

— Не украшаю. Не оправдываюсь лишний раз. Не превращаю в подвиг для застольных рассказов. Помню, что цена решения в небе всегда реальная. И стараюсь учить других так, чтобы им реже приходилось платить эту цену.

Она медленно кивнула, но по лицу было видно: такого ответа она не ждала. Возможно, ожидала бравады. Или сухого «приказ есть приказ». Или, наоборот, надлома.

Я не дал ей ни того, ни другого. Дорофеев открыл папку.

— Следующий вопрос. Почему вы согласились на испытания нового истребителя?

— Потому что умею чувствовать машину в предельных режимах и быстро передавать инженерам то, что происходит. Потому что имею боевой опыт против сильного противника. Потому что, если эту машину однажды передадут в части, лучше выявить её слабые места сейчас, чем потом — в бою.

— Патриотизм не назовёте?

— Назову, если потребуется для протокола. Но патриотизм без профессионализма — шум. А испытания не терпят шума.

У Ясеневой снова дрогнул карандаш. Дорофеев прищурился.

— Вы всегда так отвечаете?

— Когда спрашивают прямо — стараюсь отвечать прямо.

— Тогда прямо. Вам не кажется, что после войны вы ищете возможность снова оказаться в опасности?

Я ожидал этого вопроса. Наверное, Артемьев был прав: они искали трещины.

— Кажется, — сказал я.

Оба врача одновременно посмотрели на меня. Я продолжил:

— Такая возможность существует. У многих боевых пилотов после интенсивных действий меняется восприятие нормы. Тишина кажется пустой, обычная служба — замедленной, отсутствие угрозы — чем-то подозрительным. Я это знаю. Поэтому и отслеживаю. Если бы я искал опасность ради опасности, я бы не пошёл в испытатели. Я нашёл бы способ попасть туда, где больше хаоса и меньше контроля. А здесь контроль максимальный. Каждый шаг фиксируется, каждый параметр проверяется, каждый сбой разбирается. Это не бегство к риску. Это работа с риском в дисциплинированной форме.

Психолог чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась — нет. Скорее поняла, что перед ней человек, который уже задавал себе эти вопросы раньше и не испугался ответов.

— Вы допускаете, что можете погибнуть во время испытаний? — спросила она.

— Допускаю.

— И это вас не пугает?

— Пугает.

— Но вы сказали это без эмоций.

— Страх не обязан размахивать руками, чтобы быть настоящим.

Дорофеев впервые улыбнулся — коротко, почти незаметно.

— Что вы делаете со страхом?

— Проверяю, что именно он сообщает. Если страх говорит: «опасно» — это бесполезно, я и так знаю. Если страх говорит: «ты не учёл вот этот фактор» — я слушаю. Если страх начинает командовать вместо меня — прекращаю действие или передаю управление, если ситуация позволяет. В воздухе страх должен быть датчиком, а не командиром.

Некоторое время они молчали. Затем Ясенева задала вопрос совсем другим тоном:

— Представьте ситуацию. На опытном самолёте происходит сбой системы управления. У вас есть шанс катапультироваться, но тогда машина упадёт на жилой сектор. Есть шанс увести её в сторону, но вероятность вашей гибели резко возрастает. Ваши действия?

— Недостаточно данных.

Она подняла брови.

— Уточните.

— Высота, скорость, остаток управляемости, время до столкновения, плотность застройки, наличие второго пилота, состояние катапультного кресла, тип сбоя, возможность отключения автоматики, наличие открытого участка, боекомплект или его отсутствие. Без этих данных ответ «я героически уведу самолёт» — литература, а не решение.

— Хорошо. Данных мало. Времени тоже мало.

— Тогда действую по приоритету минимизации ущерба. Сначала пытаюсь восстановить управление или перевести машину в предсказуемый режим. Если есть возможность увести от людей и катапультироваться — делаю это. Если выбор строго между моей жизнью и жизнью гражданских — увожу от гражданских.

— Почему?

— Потому что я сел в опытный истребитель добровольно. Они под ним жить добровольно не соглашались.

Ясенева перестала писать. Дорофеев смотрел на меня уже без испытующего нажима. Теперь в его взгляде было нечто другое — профессиональный интерес.