Андрей Поляков – Москва и мертвичи (страница 28)

* * *

В первый же раз, когда родители отпустили меня одного гулять на улицу, я прошел десяток километров по московскому центру, любуясь сменявшими друг друга приземистыми желтыми особнячками и громадными сталинскими высотками, тихими кривыми переулками и грохочущими, широкими, как взлетная полоса, магистралями, просторными благоустроенными площадями и давящими дворами-колодцами без единого намека на уют вроде дерева, куста или лавки.

По мере того как я взрослел, прогулки по городу стали моей психотерапией и лекарством от депрессии, разбитого сердца или похмельной головы. Истаптывая тогда еще узкие и разбитые асфальтовые тротуары в теплый июньский вечер, лютую январскую ночь или дождливое октябрьское утро, я выпускал весь накопившийся на душе негатив и заменял его на впечатления от знакомства с новыми местами и наблюдениями за случайными прохожими и сценками уличной жизни. Прогулки помогали мне перезарядиться, проветрить голову, придумать что-то новое, осознать, как вести себя в конфликте, примириться с неудачами. В конце концов они просто поддерживали в хорошей форме мои ноги, нравившиеся девушкам. И, конечно, все изменилось, когда я стал видеть.

Вот и сейчас я топил странный коктейль эмоций, вызванный Агафьей, в широкой мраморной плитке так похорошевших переулков. Ноги несли меня от Арбата в сторону Москвы-реки, я впитывал прохладный, незагазованный здесь воздух, рассматривал случайных прохожих и каждым шагом словно вдалбливал эмоции в землю.

А вокруг шли они. Москвичи и мертвичи. Источала успех рыжая студентка в дорогом белом костюме и серебряных кедах на толстой подошве. Крался вдоль стены мелкий бесенок с только прорезавшимися рогами. Спешил доставщик еды с зеленым коробом на спине. Плыла высокая фигура в черном пальто, шляпе и с тремя рядами глаз на безротом лице. Фланировал чрезвычайно довольный собой обладатель желтых солнцезащитных очков, а также закрученных и напомаженных гусарских усов. Шаркала утепленная не по погоде старушка с палкой в одной руке и надкусанным воробьем в другой. Сидел на карнизе гадкий орлик.

Существует около тысячи вариаций пешеходного маршрута от Арбата до реки, в среднем нужно сменить две улицы и пять переулков. Я гулял минимум парой сотней из них, но в этот раз пошел по самому прямому и короткому: через Денежный переулок, мимо МИДа и сохранившихся здесь еще деревянных домов. Насмотревшись на набережную и сбрасывающие листву деревья, я добрел до метро «Парк Культуры» и поехал в центр, прогуляться от Никольской до Мясницкой и дальше, в сторону «Курской», где были рассыпаны осколки нетронутых с позапрошлого века улочек.

Отвлекись от элитных новостроек, подозрительных офисных зданий без табличек, где занимаются непонятно чем, и баров, открытых вчерашними студентами Высшей школы экономики, и заметишь здесь вылезающий из-за поворота четырехсотлетний храм, теряющийся среди сталинок, роскошную усадьбу, ныне мрачную психбольницу, что десятилетиями не видела ремонта, или отселенный доходный дом с закрашенными серой краской окнами, который скоро либо снесут, либо превратят в «клубное жилье», а пока там заседают наркоманы или мертвичи.

Но для начала я вышел на «Площади Революции» полюбоваться на «статуи» собак. Они всегда меня забавляли, мирные, беззлобные первородные хранители, никто не знает, откуда они взялись и что за силу представляли. Говорят, что, когда станцию уже готовились открыть в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, они просто появились одной ночью и сели рядом с фигурами красноармейцев. С изумленного скульптора Манизера, оформлявшего интерьер, власти даже расписку о неразглашении взяли. С тех пор вот уже почти век они сидят там. Обычные москвичи даже не видят, что собаки на самом деле наклоняются к стремящимся погладить их туристам, подставляют уши, нос, бьют хвостом от удовольствия по ногам своих бронзовых спутников. А ночью, уже когда путевые обходчики, ремонтные бригады и уборщики покидают станционный зал, собаки слезают со своих постаментов и радостно бегают по платформе, приподнимая лапы на жежелевский гранит.

По мере прогулки я успокаивался, мысли в голове структурировались и приводили меня к мало радующим выводам. Итак, мы искали ведьму Раису. Ведь, чтобы разобраться с котлованом, надо было понять, что она подложила. Агрипина проговорилась, что колдунья использует деревенскую магию. Если это то, что я думал, то дело принимало странный оборот, это будет уже второе, помимо банника, прямое или косвенное проявление в Москве объявленных вне закона древнерусских РПО и древнеславянского колдовства за пару месяцев.

Вся эта нечисть, самостоятельная и призываемая людьми с даром, относилась к так называемой фракции народников, той части потусторонних сил, которая отвергла главенство Пакта и Черного Кремля. Лешие и водяные, мавки, полудницы и полевики, криксы и двенадцать лихих сестер – не счесть их. Весь этот пантеон древних чудищ и демонов из деревенских поверий был так же свободолюбив и анархичен, как русский народ, и не признавал над собой никакой власти, да и не тянулся особо в города. При заключении Пакта Черный Кремль неожиданно проинформировал переговорщиков от МПД о ренегатах, отказавшихся жить по новым правилам, и сам отрекся от их защиты.

Народники ушли в провинцию, в глубокие леса и отдаленные села, в непроходимые болота, в северные реки, в Сибирь, в общем, места, куда еще не добрались активно осваивавшие страну купцы и промышленники. И чем больше урбанизировалась Россия, чем больше городские забывали страшные сказки предков, тем быстрее народники теряли силу. Цивилизация наступала, а с ней и согласившаяся на Пакт нечисть, люди и МПД. Коммунизм окончательно похоронил русскую деревню, а с ней и все былое могущество народников. Большинство имен и образов стерлись из памяти людей, с этим ушла и сила. В тридцатые и после войны министерство еще дополнительно отлавливало недобитков по заброшенным церквям, усадьбам, пионерлагерям и колхозам, словно подкрепляя в бессознательном советского человека знаменитое: «В космос летал, бога не видал». Или: «В деревне бывал, лешего не видал».

В общем, в двадцать первом веке упоминания о встречах с народниками, а уж тем более их преступлениях против людей стали чрезвычайно редкими и приходили в основном из совсем глубокой провинции. И теперь уже два подтвержденных случая в сердце страны. И будут новые, как говорила моя чуйка. Еще бы она говорила, где теперь искать Раису. Тем вечером я опять провел интернет-расследование и загрузил Лешу задачей копать архивы, но пока поиски ничего не давали.

* * *

Разнообразные гадалки, маги, ведуньи, чародейки и предсказательницы оставались, как и странные силы вроде собак на «Площади Революции», как бы за скобками экосистемы, где существовали люди, МПД и нечисть с Черным Кремлем. Большинство этих одаренных, но неспособных в большинстве случаев видеть людей даже и не подозревали о существовании каких-то правил, пактов и организаций и за исключением самых уж вопиющих случаев проходили как мимо радаров министерства, так и нечисти, которая выбирала в союзников или жертвы лишь самых одаренных из них.

Существовали и отдельные посвященные, например, в Москве проживало шесть магов, с кем мы по необходимости сотрудничали. Было и некоторое количество колдунов, знавших о существовании Черного Кремля, однако их количество и личности нам были неизвестны. Если Раиса была заметной и сильной ведьмой, теоретически мы могли запросить данные о ее местоположении у мертвичей, сославшись на подозрение в ее причастности к народникам. Еще можно было обратиться к нашим белым магам с просьбой о помощи в поисках. Чтобы дать ход любому из этих вариантов, требовалось писать запрос на имя самого Филатова, уж слишком тонкие и мощные механизмы затрагивались в этой игре. Так что я решил подготовить сразу два документа, за этим бумагомарательством меня и застала Агафья.

– Кукла и подклад, – и не думая как-то извиняться за вчерашнее, она плюхнула мне на стол пыльную монографию «Русские деревенские поверия, чернокнижие и народники в СССР». – Агрипина сказала «кукла», «подклад» и «деревенская магия». Я сразу поняла, что надо рыть в сторону народников.

Агафья подозревала то же, что и я.

– Ну и вот, пожалуйста.

Кикимора

Запускаемый по злобе в дом дух, суть женщина, унесенная во младенческом возрасте чертями. В истинном обличии – кукла, подкладываемая в дом с особым наговором. Часто подбрасывается в строящееся здание в качестве мести за недостойную оплату работы строителей или для проклятия хозяев. Проявляет себя тем, что беспокоит жильцов: стонет из-за печи, пляшет ночами, бросается вещами, воет, как зверь. Кикимора не только мешает жить людям, но по настроению может поделать и домашние дела, например помыть пол или соткать пряжу. Однако прядет она часто неумело, путает и рвет нитки, бросает недоделанное, может поломать веретено. Народные способы борьбы с кикиморой: задабривать или выгнать на семнадцатое марта, день Герасима Грачевника, словами: «Ах ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, не то задерут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-подымем и черной смолой зальют».