Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 76)
Играла музыка в высоком доме. Остановился Иван, и сердце в нем остановилось. Кто это так плачет и тоскует там так хорошо? У кого голос такой? Если звезды заговорят, то у них только будут такие слова. Песнь – это теснота душ.
А такой песни Иван еще не слыхал. И ему захотелось сделать такое, чего никогда не было. Самому пропеть такую песнь, чтобы люди побросали все дела свои, всех жен своих и все имущество, и сбежались слушать, и так заслушались бы, что есть-пить, размножаться и драться позабыли бы.
Постояли-постояли Иван с Невестой и пошли дальше. Потемнело уже. Огни по улицам зажглись, и свет их не давал копоти.
Люди толклись кругом, гнала их вперед и назад некая могучая сила.
Повозки неслись по мостовой, а один толстый большой человек сидел на корточках у дома, где должен быть завалинок, и ел землянику-ягоду, и крякал и чмокал от ублаготворения.
Иван постучал в дверь соседнего не очень большого и неблаговидного дома. Отворила женщина, молодая и благоухающая травами.
– Вы что, дорогие мои?
– Переночевать можно?
– Переночевать?.. Вам негде ночевать? Я не знаю… Вот папа скоро придет… Вы подождите. Входите сюда.
Иван с Невестой вошли. Сели на мягкую скамейку. Кругом – мебель и неизвестные вещи, которые не нужны человеку.
Женщина оказалась девушкой и села читать книжку. Иван спросил ее:
– Ты што читаешь?
– Стихотворение Лермонтова. Вы их читали?
– Нет, – ответил Иван. – Дай-ка я погляжу. Иван полистовал и прочел:
Иван встал на ноги и начал читать. Потом сел, поглядел на всех заплаканными глазами и отдал книжку.
Пришел отец этой девушки. Похож на мужика и в сапогах.
– Эт што за жлоборатория? Вам чего?..
– Нам на ночевку, – сказал Иван.
– На ночевку вам! Што тут, ночлежный дом, што ль? Откуда сами?..
– Суржинские мы.
Подошла к отцу сама барышня.
– Пускай, пап, остаются. Они хорошие.
– А если што пропадет, ты отвечать будешь? Дыня-голова, обалдела, што ль? Вшей тут плодить?..
Наконец-таки отец умилостивился:
– Ну, пущай в передней ляжут и глаза мне не мозолят.
Ночь нашла тучей. Тихо и беспросветно. Иван с Каспийской Невестой лежали рядом на попонке. Невеста спала. Иван дремал. И тихо из комнаты забубнил голос хозяина, как будто закапала вода.
Иван прислушался. Отец девушки читал. Тикали часы, и капали слова:
«О земле и о душах тварей, населяющих ее. Сочинение Иоганна Пулкова.
Ты жил, жрал, жадствовал и был скудоумен. Взял жену и истек плотью. Рожден был ребенок, светел и наг, как травинка в лихую осень. Ветер трепетал по земле, червь полз в почве, холод скрежетал, и день кратчал.
Ребенок твой рос и исполнялся мразью и тщетой зверствующего мира. А ты благосклонен был к нему и стихал душою у глаз его. Злобствующая, зверья и охальничья душа твоя утихомиривалась, и окаянство твое гибло.
И вырос и возмужал ребенок. Стал человек, падкий до сладостей, отвращающий взоры от Великого и Невозможного, взыскуя которых только и подобает истощиться всякой чистой и истинной человечьей душе. Но ребенок стал мужем, ушел к женщине и излучил в нее всю душевную звездообразующую силу. Стал злобен, мудр мудростью всех жрущих и множащихся и так погиб навеки для ожидавших его вышних звезд. Они стали томиться по другому.
Но другой был хуже и еще тоще душою – не родился совсем.
И ты, как звезда, томился о ребенке и ожидал от него чуда и исполнения того, что погибло в тебе в юности от прикосновения к женщине.
Ты стал древним от годов и от засыпающей смертью плоти. Ты опять один и пуст надеждами, как перед нарождением в мир сей натуральный…»
Часы вдруг перестали тикать, и Иван заснул до утра напролет.
Солнце в городе – пасмурное, слеповатое и вроде с насмороком – золотым песком лучей не шваркает оно из утра по окнам: застревают лучи в плотных тучах гари и копоти. А шлепает изредка солнце грязные и лысые пятерики о камень, об крыши. И пятерики эти тусклы и не так ласковы. Они утром не разбудили Ивана, не разбудили и Каспийской Невесты.
Разбудило их другое – хихиканье и сюсюканье за дверью из коридора.
Иван прислушался. Разговоры за дверью:
– Хи, хи, хи, а бабеночка-то у него – хи, хи! – хорошенькая, мяконькая да сдобненькая…
– А грудка-то, папенька, грудка-то у нее, как две просфорочки… Ах, ах, ах!
– Пшел вон, чертенок, дай-ка я загляну разок!
– Загляни, папенька!..
Иван вслух подумал:
– Ишь, черти, какие похабные люди оказались, а? Отец и сынок.
И быстро вскочив, он толкнул дверь пинком. Раздался стон и ох:
– О-о-ох, ч-черт.
Папенька гладил рукою лоб, на лбу вздувалась красная шишка.
– Ах ты старый развратник! – захохотал на него Иван. – В щелочку подглядывал? Все у вас в городу такие, ай ты один?
– Все, дяденька, – ответил за отца сынок, оказавшийся верзилой лет семнадцати-девятнадцати.
– Что ж вы, городские люди, в бабе одну бабу видите, а? Человека в ей нету, по-вашему?
– А что ж? Баба – существо дешевое, разумом тощая…
Иван поглядел на Невесту – стоит, не ответит. Богатая душа, немое гордое сердце. Вышел Иван с ней на улицу.
Осеннее солнце нагнетало силу в землю – и земля шевелилась, и шевелилось все, что живет на коже у ней: селения и города всякие.
Человек, как арбуз, – ночью растет, а днем спеет. Ночью из тела вся усталь выкипает и из живота втекает в мозг и в сердце питательная сила, бывшая хлебом, полем и солнцем.
Шли-шли Иван с Каспийской Невестой. Есть охота взяла – сели на каменные порожки, чтоб животы не растрясать зря.
Подошел к ним человек. Высокий, худой и сумрачный весь. Стал против Невесты и говорит как бы сам себе:
– Вот что дороже жизни. То, что делает жизнь и привязывает меня к ней… Женщина, я гляжу на тебя, и не требую больше смысла жизни, и не ищу истины. Я доволен… Благодарю тебя. Будь здорова и бессмертна…
И человек этот поклонился низко и пошел далее своей дорогой.
Иван помозговал некоторое время и догнал этого человека.
– Ей есть охота… Человек остановился.
– А ты кто ей?
– Брат.