Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 74)
– Назовем наше поселение Невестой. Суржа – это хмурое имя. Осень, поздний дождь, голод.
И Иван написал мелом на стене: «Невеста, устроен новой земной нацией большевиков». Поглядел Иван на все:
– Если бы ожили все думы, которые я вложил сюда, получился бы вихрь и водопад.
Пришли к вечеру товарищи. Поели и позаснули мертвыми. Обошел Иван все обители.
– Живите, братья, сами по себе. Теперь не сгинете… Пошел к Каспийской Невесте. Она не спала.
– Пойдем со мною, – сказал Иван, – я не обижу, я покажу тебя всем. Вся земля очнулась, все люди готовятся к чему-то, чего и я не знаю…
Невеста встала и пошла с ним.
Они оставили дом и пошли полем – в темь, в ночь, в далекие, неслышные отсюда города.
Отощали Иван с Каспийской Невестой. Оно и нехитро – пять дней прошло, полных скорого шествия, далеко уже лежит поселение во имя Невесты – Суржа.
Уже всякая живность стала по дороге попадаться – лошади, мужики, велосипедисты – стало быть, город близок.
Вон завиднелись трубы некие, и слышится чей-то ревущий и страшный голос, неумолкающий и невидимый.
И попадися навстречу Ивану и Невесте как бы странник. Вид – божий, но скулья жуют и ходят беспокойно, а глаз единый (другой выщелученный) мудр и печален.
И в руках нет у него бадика, а за спиной – сумки. Будто в гости идет человек. Там поест, помоется и отдохнет.
– Куда, дети, поспешаете? – вопросил он.
– В города, – ответил Иван. – А ты куда?
– Я-то? Особо никуда не поспешаю… Сказано было – не ведуешь, где сыщешь, а где утеряешь. Чего же поспешать? Я сыщу, может, там вон, а может здесь. Ходи слободно, а хочешь, сиди. Все едино…
– Чем-то эт завоняло? – спросил Иван. Странник уставился в небо:
– Ет-то? Ет радий несется. Беспременно он…
Ноздри его потонели и потянули дух в две раздвинутые дыры, полные козявок и невысморканных ночных соплей.
– Жжет дух и несется.
– Какой радий? – спросил Иван, замерев от непонятного.
– Машина такая. Слова горелые, горькие по воздуху пущает.
– Давай послухаем!
– Ен орудует неслышимо – я слухал уж сколько разов. Одна гарь чуется. Аж в глаза лезет вонь жженая… Чуешь?
– Да, – ответил Иван, – будто бы она.
– А это штой-то? Штой-то такое? – Иван крикнул от испуга и показал на человека, похожего на хряка, не спеша ползшего на велосипеде, еле влача вперед свои обвисшие потные телеса.
– Эт лисапетка, сынок. Штука немаловажная, в городе их много… – так ответил Ивану Мирликийский Чудотворец (так, оказывается, именовали странника).
– А отчего она едет сама?
– Хто? Лисапетка-то? Шины у ней липистричеством намазаны…
Чем ближе к городу, тем громче чей-то каменный глухой голос все пел и напевал одну и ту же густую ровную песнь.
Вошли в город. Дома на краю стоят не особо велики.
Мирликийский Чудотворец на время отстал от Ивана и Невесты.
– Вы валите напрямик, а я вправо заберу. Все одно никто не знает, где сыщешь что, а где утеряешь.
Попался один дом. На нем железо висит, а на железе буквы нарисованы. Иван разобрал их каждую в отдельности.
Мадам Тотошкина.
Маникур. Педикур.
Кохты для какеток.
И все для блажных.
Иван ошалевал. Чудно все и страшно, потому что непонятно.
В открытое окно под вывеской через подоконник сплевывал сапожник, говоря сам себе разные слова по порядку:
– Сучество, скотоложество, супремат, смологонь, иллюминация, квась квасцы, не мусоль пальцы, сусаль золото… Сучество, супремат… Васька, будь умен!..
Иван с Невестой послушали и пошли дальше.
– Мне пить охота, – сказала Невеста, что с Каспия. – Идти больше мочи нету…
– А меня бекасырики грызуть. Надобно в хату зайти какую. Ты попьешь, а я бекасыриков в рубахе полушшу.
Постучали в первую дверь. Вышла старенькая бабушка.
– Вы што ж стучите так? Потихоньку надо…
– Мы нечайно… – сказал Иван.
– Ну, идите, што ль. Не к стоянью пришли…
Иван с Невестой прошли сенцы, чулан какой-то и вошли в большую комнату. На полу кругом спали люди, сладко и вдосталь, будто они реки рыли и уморились.
– Чего они? – спросил бабушку Иван.
– А устамши позаснули.
– А отчего они уморились?
– Отчего-отчего? Тебе-то што? Наладил!..
Иван с Невестой взяли со стола корчажку с водой и попили водицы.
Спящие похрапывали и во сне жевали мух. Ивана сразу усталь великая взяла.
Он оглядел комнату. Над дверью, которая вела, должно быть, в другую комнату, висела досточка, и на ней Иван насилу прочел: «Опытно-исследовательский институт по индивидуальной антронотехнике». Тут Иван зевнул, взял за руку Невесту, прилег на лавку и сразу заснул без памяти и без дыхания.
Минула некоторая длительность времени – очнулся Иван. Комната – и он один в ней. Свежий вечерний сумрак в двух больших окнах. Кротость и немость – как в Сурже.
Вошел человек. Сухой, напряженный и злой. Весь – беспокойный, внимательный и трудный, как будто он тяжесть невидимую нес и неслышно хрипел от натуги.
– Ты кто?.. – спросил Иван. – А Невеста где?
– Я – Прочный Человек, – просто и достойно ответил вошедший. – Пришел тебе объяснить существо некоторых обстоятельств.
Он сел на лавку – против кровати и начал высекать слова, необходимые, как сложение-вычитание-помножение-деление.
– Я сидел наверху – в комнате из кирпича. Ты шел с девкой – длинные волоса, прочное целомудренное тело. Я думал, а ты и девка перебили мне струю мысли. Я решил вас взять для испытания. А вы сами постучали. И я сказал вниз, чтобы дали порцию малого ремонта, то есть сорокачасовой сон.
Прочный Человек остановился и нахмурился. Видно, много горести и грехов несла его усталая плешивая голова. Иван молчал и ужасался городу, где такие страшные и удивительные люди. И было ему жутко и радостно, как на высоком дереве.
Прочный Человек вытер гноившийся глаз и заговорил опять.
– Ты мне показался человеком прочным и способным к сопротивлению и бою с миром. Но ты свободен. Можешь вскочить и улетать к чертям. Хочешь – поживи попробуй. Не хочешь – пропадай, мне падаль не нужна. Сейчас все человечество – падаль…