Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 73)
Глядит на нее Иван, как слушает сказку. Как бы опять вошь любови не завелась в разбухающем весеннем теле.
У Каспийской Невесты было лунное тело – бледное, твердое и спокойное, как немое сияние полночной хлебной луны.
Бродяжья братия жила дружно – в одну душу. Действовала вместе – как одна рука.
Иван уже чуял наступление солнца. Его ревущая пламенная
– Миру нет дела до людей, – подумал Иван, – зато нам есть дело до мира. Надо найти у мира голову и треснуть по ней чем-нибудь тяжким… Мыслью, к примеру, превращенной в машину.
Но думать не хватало хлеба. Времена уходили. Земля уже гудела в солнечном пожаре.
Вскочил раз Иван ночью. В голове будто у него вспыхнуло сияние, и тоска потопила сердце. В жилах пошел зуд и горение задыхающейся силы.
Разбудил всех Иван мигом.
– В лес! Ветрогон строить! Воду качать будем… Проса уже погорели… Подохнем с голоду. Опять на Каспий плыть придется, невест усматривать…
И вот большевицкая нация таскала бревна, пилила доски, вкапывала столбы, косые стойки сбивала и крепила башенную деревянную снасть.
Иван стоял молча, обдумывал и показывал – он был за инженера.
И росла против солнца деревянная башня под горячими руками одиноких во враждебном мире людей, спаянных вместе несчастьем и угрозой солнца.
А Каспийская Невеста сидела на бугре возле и слушала солнце.
К вечеру Иван стал уже тесать тонкие доски и прилаживать их на скелеты крыльев-мотовил. Долго шурил глаза Иван, ладил и считал:
– Ветер должен работать косым ударом – тогда сила будет агромадная.
Ночью поели большевики волчатины и засопели во все отверстые дыры в своих телах.
На другой день взялись за изготовку двух валов и большого деревянного штопора, который будет угнетать воду и гнать ее ввысь.
Невеста стояла стоймя и молчком тут же обапол и не глядела на работящих своих сожителей на земле.
Еще прошел день и еще два. Солнце громыхало и выедало землю. Усталый земной шар несся в огневом потопе и затихал в смерти.
И вот настал один день. Поднялись люди с полночи и ждали ветра. После восхода солнца по небу поплыл азиатский накаленный песок – и ветряк взмахнул, заскрежетал и завертелся. Деревянный штопор шуршал в воде и гнал ее кверху. Вода выметывалась наверх, падала в лотки и бежала чистым потоком на огороды.
И на пепельной, смрадной стенающей земле зеленел и ликовал кусок живой земли – и подле него толпились живые победившие уморенные люди.
С Каспийской Невестой творились великие дела.
Солнечная дрожь рождала в ее голове мысли, и эти мысли вели ее куда она сама не знала. Она говорила не свои слова, а слова мыслей, которые сделало в ее голове солнце.
Она родилась в далекой стране, чистой и немой. В ней не было ни души, ни страсти, ни похоти, ни желаний.
Она была пустым и чистым кувшином – и туда лилась солнечная сила мира и делала ей и мысли, и душу, и слова. Она говорила чудные, но хорошие слова. Их и Иван не понимал.
Ходила Каспийская Невеста, как зачарованная волшебница, и ее волшебная сила обволакивала всех, как тонкий воздух, как туманный свет и цветочная вонь.
И большевики переменились. Тяжелые большие головы их нагрузились думами и душевной нежной силой.
– Што тут такое? – думал Иван. – Ничего не должно быть окромя мыслей и машин. Какая тайная сила работает внутри Невесты и делает ее такой нужной нам?
Иван не любил слова и не сказал, и не подумал даже, что пропади, сгинь Невеста – он бы вдарился головой о камень и размозжил ее.
– Через нее мы слушаем мир, – говорил сам с собой Иван, – через нее можно со всем побрататься, быть заодно с солнцем и звездами – и не надо будет ни работы, ни злобы, ни борьбы. Будет везде, что видимо и невидимо, братство… Будет братство звезд, зверей, трав и человека…
А Каспийская Невеста жила и слушала песню солнца и звезд и выговаривала ее невнятно, но чудодейственно.
– Я оберну ее к себе, – сказал раз Иван, – и, как машиной, ею размозжу мир… Вот первая сестра и миру всему и человеку в одно время… Я дознаюсь до ее силы и возобладаю ею сам. Тогда я дам миру тишину и думу… А теперь надо бежать с нею отсюда в города, где книги и мысли.
Затаил думу Иван глубоко:
– Убегу на широкую землю в великие города.
А в Сурже достраивался уже один большой дом на всех людей. Строился он круглый, кольцом. А в середине сажался сад. И снаружи также кольцом обсаживался дом садом. Так что окна каждой отдельной обители-комнаты выходили в сады. Посмотреть если сверху, то весь дом был вот такой.
сад
дом
сад
дом
сад
Внутри по всему дому шла длинная галерея и соединяла все комнаты.
Много хорошего было внутри дома. Над каждой комнатой на крыше был малый духогончик, который не переставая тянул вверх испорченный людьми воздух. А снизу из садов подгонялся благовонный, богатый дух, тоже духогонами. Когда в комнате никого не было, духогоны стояли. Как только входил туда человек и чуть грел воздух – духогоны начинали кружиться – и дурной воздух утекал вверх, а хороший подтекал из садов.
Отопление всего дома шло от одной печи. Горячий дух от печи шел в щели между стенами. Стены были устроены везде двойные – и вот в эти пустые места шел теплый дух, грел сначала стены, а потом и весь дом.
Дом так топился, что никто не замечал, где, как и что топится, откуда идет тепло. Ничего не было видно. А теплота шла равномерно и грела стенами чистый садовый воздух.
Иван, еще перед стройкой дома, велел смачивать все доски, бревна, оболонки и тес особой жидкостью, которую он добыл из особой травы, перегоняя ее в котле.
Доски, промоченные этой жидкостью, делались несгораемыми. Пожар, выходит, был не страшен болыпевицкому дому.
И дом, и отопление его, и эту жидкость придумал Иван.
– Головешка у парня, – говорили остепенившиеся теперь бродяги, – Каспийскую Невесту отдашь – и не додашь.
Суржи не было – был один чудодейственный дом. Для скота был построен такой же дом в стороне, только поменьше. Там тоже были и духогоны, и сады, и отопление. Скот держался в такой же великой чистоте и здоровье, как и люди. Потому и скот был ласков, умен и работящ, как люди.
Иван уже подумывал, как бы и лошадей и коров приравнять во всем к людям, поселить в одном доме – и делать всем вместе одну жизнь – ласковую, простую, счастливую и глубокую.
Но до поры отложил это.
Бродяги не пожелали:
– Лошадь, – говорили, – существо с рассудком и телом благонравное, коровы и волы еще ничего себе, вот козлы – чертячьи бельма, вонючи, звери…
– Ну обождем пока. Я дом еще лучше сделаю – тогда всем вместях можно селиться. Более зверей и людей не будет – будут и близко друг к дружке телесами и душою. Зверь, брат, тоже большевик, но молчит, потому что человек не велит. Придет время вскоре, заговорят и звери, остепенятся и образумятся… Это дело человека. Он должен сделать людьми все, что дышит и движется. Ибо в кои-то веки он наложил на зверя гнет, а сам перестал быть зверем. Это потому, что еды мало было. Теперча еды хватит на всех, и зверя можно ослобонить и присоединить к человеку…
Не дышали бродяги и слушали:
– Да, дело сурьезное…
Иван с раздутыми жилами на большой рубленой голове говорил не помня себя. Глаза его пропали под черепом, обвелись черной каймой и сияли.
– Знатная голова человечья, настоящая душа, – говорили большевики.
Каспийская Невеста тоже слушала, и ее грудь качалась, и глаза светились, как незнакомые, редкие цветы. Волосы разлились до пояса. И было хорошо всем и тревожно – не похоже, что это земля, а будто приехали все на иную звезду и позабыли, откуда сами и что к чему.
Ночью Иван лежал на сене и не спал.
В доме, где жил скот, жутко мычала и стонала всей своей двоящейся душой корова – она рожала ребенка.
Иван слушал и думал.
К утру смолкла корова – опорожнилась. И Иван, успокоенный от дум, заснул.
Днем, когда проснулся Иван, никого в доме не было. Уехали картошку рыть.
Поглядел Иван на дом: