Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 59)

Груди ее, как чаши, точно на нитках повисли. Вот-вот оборвутся, обрушатся с тела на землю, разобьются вдребезги…

Затвердела внизу грудь, точно камень стала. Распрямилась матушка. Нет, не прошло.

Что затвердело, не размягчиться никак, не опустится. Попробовала матушка грудь размять. Пальцами слегка – пир-пир – по ней прошлась. Не чувствует ничего грудь.

Стала издали пальцами к ней подходить, еще осторожнее. Ладонью тихонько-тихонько поглаживает. Глаза закрыла, поглаживает.

Почувствовала грудь пальцы.

Наконец, стало тяжесть в груди отпускать немного.

На лбу пот холодный выступил.

Сидела-сидела, улыбнулась слабо. Словно со словами чьими-то соглашается, головой кивает бессмысленно.

– Пусть женится, белая нога черной не станет, – одними губами шепчет.

По природе своей женское племя само о себе заботиться может, и накормить-напоить само себя может, и детей поднять само может, а все равно… все равно по самому своему имени – слабо![76]

Потому женское племя всегда голове своей защиту найти желает.

По природе своей женское племя и своенравным быть может, и надменным, а все равно пред защитой своей смиряется.

Кто голове женской покров и защита? Начальник? Или нищий? Слепой или плешивый? Или вовсе калека?

Все равно племени женскому, все равно!

Что красавец, что урод – в четырех стенах всяк сойдет.

Так и живет женское племя, под покров головы своей прибегая.

Голова непокрытая…

По природе своей женское племя и унижение вынести может, и оскорбление вынести. А скажешь «голова непокрытая»[77] – этого не вынесет!

«Стерпится-слюбится» – такая поговорка среди них ходит.

Что к этому миру ее привязывает, чем племя женское привязано к нему?

Скорбь в нем, усталость, до подушки бы голову донести.

Для облегчения и дан ей на всю жизнь супруг. Супруг ей, умирающей, в рот воды накапает[78].

Не зря говорят: муж-жена – плоть одна!

Люди, к матушке нашей посвататься наверно кто-то захочет, люди! Люди, среди них наверно и такие, кому с женой не повезло, и вдовцы, жен потерявшие и с детьми оставшиеся, и такие будут!

Ладно, стерпится-слюбится, ладно!

Только вот… за того, кто о детях постоянно тоскует, с тем не уживется! Потому никому не скажет, зачем так поступила!

Мужское племя злым не рождается! Для хлопка́ две ладони нужны!

Так ведь она с любым сладит. На все, что не скажешь ей, «ладно» отвечает. Волосами, как метелкой, метет; руками, как кочергой, шурует!

Ладно, пусть чужие дети матушку нашу своей матерью не называют, ладно! Так ведь зато матушка их, как своих, любит! Как мать, за ними смотрит!

О такой жене мужчина только мечтать может…

Подъехал отец наш к дому шурина. С лошади сошел. Лошадь под уздцы в дом завел.

Там уже все в сборе.

Стоит отец наш перед всеми, уздечку мусолит, сгорбился.

Медленно-медленно разводные слова проговорил:

– Два раза «талак»! Хватит?

Матушка наша Аймомо, возле окна сидя, ответ свой услышала.

Брат старший матушкин только руками развел.

Стали родственницы да соседки головами качать, жалеть-горевать.

– Ой, сгубила сестричка наша жизнь свою! – невестка говорит. – За другого пошла бы, уже и внуков бы увидала!

Соседки подхватывают:

– Вот судьба какая, кто б подумать мог…

– Может, она еще найдет свое счастье!

– Найдется человек – мы ее выдадим!

– Ничего, из десяти роз всего одна завяла!

– Еще и сыночки у нее, как барашки резвые, будут!

– И дочки, как конфетки сладкие, будут!

– Бусину с дырочкой на земле не оставляют!

Спрятал отец наш глаза от людей.

В землю глядит, горюет.

Глаза поднимет, на дядю своего поглядывает.

На душе не сказать как скверно.

Под ногами или земля, или что – не чувствует. Стоит как чурбан какой-то.

Обернулся назад понуро. Так, от земли глаз не поднимая, лошадь в поводу ведет. Медленно-медленно идет. Все в землю пялясь, идет. Голову понурив, идет.

Слышит позади голос дядин:

– Ладно, сват, на все воля Божья… Ни вы, ни мы в том не виноваты. Вот все приданое, какое было, приезжайте, назад берите. Я сам присмотрю, все до иголки с ниткой вернем…

Поднял отец наш глаза, назад поглядел. Сердце защемило.

Лошадь-то, которая гордо всегда ступала, грудь колесом выпятив, тоже голову понурила! Идет, носом в землю тычет. В землю глаза уткнув, идет.

«Нехорошо, нехорошо-то как, – отец про себя думает. – Если уж тварь безгласная почуяла…»

Прибавил отец шаг. Со двора вышел.

В стремя ногу сунул, лошадь хлестнул.

Вылез отец наш из шалаша.

Отвязал лошадь, возле холма привязанную. Домой поскакал.

Ворота открыл. Скот, по улице бродивший, в дом загнал. Оглядел его. Коню корм задал.

Постоял посреди двора.

Тьма во дворе стоит непроглядная. Ни огонька не мерцает.