Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 60)
В дом зашел, свет в доме включил. На курпаче растянулся. Из голенища сапога плеть достал, тихонько по голенищу пошлепывает, по курпаче пошлепывает, по стене…
И лежать не лежится, и спать не спится.
Снова во двор вышел.
Лягушка из лужи выпрыгнула. В свете, что из окон падал, замерла.
Стал свет отца нашего раздражать. Зашел в дом, погасил его.
Под виноградником на землю присел, ноги скрестил. К стояку виноградника прислонился. Голову тоже к стояку прислонил, наверх поглядел.
На виноградник темный глядел-глядел, да и вздремнул.
От петушиного крика очнулся, от мычания телят пробудился. Поглядел на небо, светлевшее понемногу. Невесело поглядел, с печалью.
Был жив отец, на отца опирался. Не стало отца.
В жене опору нашел.
Была мать жива, на мать опирался. И матери не стало.
Снова в жене опору нашел.
Теперь единственную свою опору потерял. Единственное утешение свое. Единственный покров головы своей потерял.
Как перст один остался.
Теперь… О стояк виноградника только и осталось опираться!
Подошел отец наш к лошади.
А тут бараны к нему сбежались, корми их!.
Отогнал отец наш баранов, прикрикнул.
Оседлал лошадь, на поводу повел.
Ворота снаружи запер. Вскочил на седло, ногу в стремя сунул.
Зацокала лошадь по улице.
Ветер утренний приятно веет.
Проезжает отец наш мимо мельницы.
Возле мельницы ручей поперек пути с шумом течет.
Ослабил малость отец наш поводья. Лошадь головой поматывает, воду пьет.
– Ассолом алейкум, Каплон-ака! – знакомый голос послышался.
Откуда голос доносится, из-за шума воды не разобрать.
– Да тута я, так сказать!
Тут отец наш на супе у мельницы Юлдаша-сторожа увидел.
Сидит сторож, пшеницу, в сноп связанную, держит.
– Что, – говорит, – так сказать, тоже на мельницу? Отец наш, что ответить, не знает.
– Да, так… – И головой кивнул.
Спрыгнул Юлдаш-сторож с супы. Подступил к отцу нашему с расспросами:
– Пшеницу в каком углу тут положили?
– А что?
– Я бы тогда ее нашел, да и засыпал в мельницу, так сказать. К полудню уже бы вся смололась. В полдень бы на лошадь нагрузили, да и освободились бы уже, так сказать.
– Нет, спасибо…
– А что «нет»? Вам же сад сторожить, а здесь бы только до обеда посидели. А то воробей весь виноград ваш поклюет, так сказать. А если вот так посидим, то что с того. Кукурузу сторожим. Кукурузу собака не съест, так сказать…
Вздохнул отец наш. Вокруг поглядел. На ласточек, телеграфные провода облепивших, уставился.
Юлдаш же сторож решил, что отец наш стесняется просто, снова разговор завел:
– Может, так сказать, думаете, что те, чья очередь, возмущаться будут? Скажут, вот, так сказать, мельничные колеса по очереди крутятся. Ну так я с мельником договорюсь уж. Так, скажу, и так, так сказать.
Отец наш плетью на ласточек на проводах показывает:
– Ток в этих проводах есть, а?
– Ну да… так сказать, есть.
– А почему тогда ласточек током не бьет?
– Откуда ж мне знать? Пойти, что ли у Николая-монтера разузнать… так сказать?
Лошадь от воды голову подняла.
Отец наш ее коленями в бок понукнул. Лошадь пошла вброд, брызги полетели.
Отец наш дальше поехал.
Юлдаш-сторож долго взглядом его провожал.
Отъехал отец наш подальше от мельницы.
Тело от утреннего ветерка поеживается. Полы чапана распахиваются.
Всем телом, всем существом своим… песню разлуки поет…
Объехал старую иву, на землю сошел. Лошадь к стволу ивовому привязал.
Плечи расправил, дыхание перевел.
Разгорячился, ворот распахнул.
Через каменную стену перелез. Под огромной орешиной присел, к стволу прислонился…
Внизу ручей прозрачный течет, тихий течет.
Орехи в воду – чулп-чулп – падают. Всплывают, дальше плывут.
Напился отец наш пригоршнями из ручья. Рот прополоскал, лицо омыл, телом охладился.
По бережку сайгачья трава растет. Сидит смотрит на нее, песню-воспоминание поет…
«…Месяц, как листик урючины, в небе вечернем безоблачном тихо плывет.
Белый-белый вечер, тонкий, как шелк.
Заросли сухой осоки на ветру шумят. На ветру плачут, печально поют.
Листья урюка в ответ шелестят.