Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 18)

– Клянусь! – отвечал Одина.

Братья мои, выходит, он и в самом деле влюблен. Ах-ха!

– Так и быть, Одина-наездник! Дай руку, и я сам стану твоим сватом! – сказал я. – Не будь я Зиядулла-наездник, если не женю тебя на свояченице и мы с тобой не станем свояками. С этого дня мы с тобой свояки! – так и сказал. А еще добавил: – Ну-ка, подвиньтесь! Свояк свояка встретил!

Верно говорят, братья мои, поручишь дело мальчишке – сам беги за ним следом. Только вдумайтесь, что натворил братишка моей жены: из арыка, что возле дома, напоил Тарлана! Тарлан напился воды, когда был весь в поту. Потом Каракул отвел Тарлана в конюшню и привязал.

Утром вывел я Тарлана из конюшни, а у него шкура на брюхе ходуном ходит! Так бывает, братья, когда конь опился воды! В Тарлана попала вода! Вот удружил шурин! Ну голова! Что мне ему сказать? Сказать, что, когда конь весь в поту, нельзя его поить и потом запирать в конюшне, не выгуляв хорошенько? Сказать, что иначе конь станет непригодным для скачек? Сказать, что хоть в школе ты и секретарь комитета комсомола, а таких простых вещей не знаешь? Или сказать, как это у тебя, Кадырова Каракула, отличника, без единой четверки, не хватило ума? Или, может, сказать, что на то, чтобы обмениваться под партой записочками с дочерью Омана-музыканта, у тебя ума хватает, а на такие простые вещи – нет? Был бы ты, как я, плешивый, – простил бы. С плешивого что возьмешь? У него ум с волосами выпал. Но ведь на твоей голове копна волос! Но не скажу, ничего не скажу! Шурину такое говорить нельзя, хотя бы ради его сестры.

И я занялся тем, что, оседлав Тарлана, стал сгонять с него воду. Многие состязания прошлось пропустить. Если и ездил на них, то скакал не на Тарлане. Брал чужих лошадей.

Так случилось однажды и на состязаниях в Вахшиваре.

Вон та белая гора на западе называется Кирагатаг. Она – продолжение Гиссарских гор.

Не сказать, что гора Кирагатаг расположена близко. Горы эти громадные, и потому кажется, что до них один шаг. Мелкие пятна на них – это заросли арчи. На самом деле арча не такая уж и маленькая – так только кажется издалека. Арча достигает высоты карагача. Ствол – толщиной с человека.

Холмистые степи и горные склоны там покрыты снегом. Долина Корбосды, что находится во впадине горного склона, тоже вся в снегу. Столько снега, что даже сапоги проваливаются. На снегу – следы зверушек. Вокруг следов – куриные перья. Это проделки лисы. Есть и пятипалые следы – волчьи.

Небо сияет. Над головой – ослепительное солнце. Глазам больно смотреть. Искрящиеся, как рыбьи чешуйки, снежинки вышибают слезы из глаз. Все вокруг белое и гладкое, как яичная скорлупа. Поди догадайся, где под снегом яма, а где обрыв.

В душу мне запало сомнение. Участвовать в улаке не хотелось. Но раз приехал – дай, думаю, попробую.

Решил скакать на коне Джуры-бобо.

– Осторожней скачи, – сказал старик.

Смятение в душе усилилось. Натянув шапку до бровей, прикрыл глаза от солнца. Прочел про себя молитву. Направился к темнеющей вдали кучке людей, сгустившихся на белой, как отбеленная бязь, равнине.

Наездники разбрелись, окутанные паром из конских ноздрей.

Улак поднимали дважды. Я наблюдал, как скачут лошади. Мне было и жалко их, и смешно. Кони с трудом вытаскивали ноги из снега. Останавливались и снова начинали движение. Словно шли иноходью. Кони не могут быстро скакать по снегу. Снег сковывает им ноги и слепит глаза.

На состязание меня не тянуло, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Взгляд мой упал на одного наездника. Конь у него был низенький, чуть повыше осла. Желтая шерсть на нем, как на теленке, длинная-предлинная. Стремян не было, ноги наездника болтались, задевая снег. Мне захотелось рассмеяться. Но, всмотревшись в лицо наездника, я обомлел. Смех застыл в горле. Это был тот самый – плешивейший из плешивых! Но как он сюда попал?

Я подошел к Джуре-бобо, который, оседлав Тарлана, стоял в сторонке. Спросил у него. Джура-бобо ответил, махнув рукой:

– Говорят, он приятель хозяина свадьбы. Сразу его узнал?

– Как не узнать, если он такой же плешивый, как и я? Стоящий рядом мужчина вмешался в разговор:

– Так это тот самый бывший начальник управления? Вот и я тоже смекнул: что-то здесь не так.

– Что именно?

– Не обижайтесь, что называю его плешивым, Зиядулла-наездник, но лучше бы мне не видеть лица этого плешивого, пропади он пропадом. Эта язва народа сделала свое дело. Как собака, бродит теперь по улицам.

– К вам тоже приходил?

– Лучше бы вам не спрашивать, а мне не отвечать. Всех лошадей загубил. Хозяин свадьбы приходится ему дружком, а у самого коней не осталось. Шел тогда за своей лошадью и плакал. И вот плешивый заявился к нему на свадьбу. Как хватило у него совести и с каким лицом пришел, мне неведомо. Да что говорить, голова у него – что лицо, одно целое. Взятки гладки!

– Но кто дал ему коня?

– Сам попросил. Еле идет, весь трясется. Пьяный вдрызг! И вдобавок Хаджикулбай его здорово провел. Будто бы из уважения, подсунул ему мула, похожего на осла. Дескать, все же, как-никак, начальство, поезжайте и присмотрите за состязаниями. Бедняга поверил и примчался руководить. Только бы его лошади не затоптали.

Наездники что было сил понукали коней. Хлестали плетками по крупам. С криками и гиканьем гнали их в круг, где находился улак. Распорядитель объезжал столпившихся наездников, подгонял их и подбадривал:

– Ну же, давай! Хватай улак!

А плешивейший из плешивых призывал орущих во все горло наездников к порядку:

– Шумно, товарищи, очень шумно! Пусть будет поменьше шума!

Один наездник хлестал плеткой коня за то, что тот не решался подступиться к туше:

– Вот скотина, проклятие твоим родителям! Получай за это!

Плешивейший из плешивых сделал ему замечание:

– Не сквернословьте, товарищ наездник! Здесь общественное место!

Наездник его не расслышал, а распорядитель хмуро посмотрел на плешивейшего из плешивых.

Братья мои, душа моя была не на месте! Если б Тарлан был в порядке, я бы состязался на нем. Я бы показал этому плешивому…

Гнедой Джуры-бобо разволновался! Тряхнув поводья, рванулся к улаку. Захотел его унести. В такие минуты не стоит удерживать коня. Это все равно что отвести его к воде и не дать напиться. Так коня только испортишь. Он станет равнодушным к улаку и наезднику.

Конь Джуры-бобо опять тряхнул поводья, и я пустил его в круг. Улак вынесли вместе с одним саврасым. Саврасый оказался ловчее: он свернул с дороги, а его наездник наддал коню. Я скакал, держась за улак. Моя замерзшая рука соскользнула с туши. Гнедой Джуры-бобо не отставал от саврасого, и расстояние между нами было в маховую сажень. Но за нами след в след скакали другие кони. В этом случае отставать от улака опасно. Самый проворный из мчащихся следом всадников может протиснуться между нами и сломать протянутую руку. Вот почему я не стал тянуть руку за улаком. Конь Джуры-бобо повернул в сторону.

Но теперь меня самого охватил азарт. Тело мое напряглось.

Когда тушу поднимал каурый конь, я присоединился к всадникам.

Доводилось ли вам видеть коня с шерстью курчавой, как у ягненка, а глазами круглыми, как яблоки? Тогда дай вам Бог удачи! Это и есть каурый конь! Каурый конь с глазами-яблоками!

Гнедой Джуры-бобо приблизился к улаку вплотную. Отставать от улака в этом случае очень и очень опасно! Если вырвать тушу, она с силой ударится о грудь, а потом и о колени коня. Конь споткнется и упадет.

Чтобы завладеть улаком, правильнее всего вырваться вперед и выхватить его. Я решил так и сделать. Вытянулся в седле, вцепился в улак и ударил плетью коня Джуры-бобо. Но конь Джуры-бобо не чета нашему Тарлану, который скачет только вперед. Он свернул в сторону. Улак перешел в мои руки, но я не сумел сразу его приподнять. Туша с силой ударилась о грудь гнедого Джуры-бобо, а потом о его передние ноги. Гнедой споткнулся и нагнулся вперед. С улаком в руках я перелетел через голову коня…

Открыв глаза, я увидел небо. С трудом различил голоса людей. Огляделся вокруг. Возле меня стояли Джура-бобо и несколько моих товарищей по стремени. Поодаль стояли кони. Товарищи по стремени оживились:

– Ну наконец-то глаза открыл.

– Он пришел в себя. Еще раз потрите ему лицо снегом.

– Ну что, Зиядулла-наездник, кости целы?

Только сейчас я понял, что произошло. Попробовал подняться. Правая рука, которой я держал улак, не шевелилась. Была будто неживая. Напрягся что есть мочи и приподнялся. Рука отозвалась острой болью. В глазах у меня все потемнело, снег сделался черным. Снова упал навзничь.

– Он хочет встать. Поднимите его.

Когда я снова открыл глаза, то заметил среди других всадников, стоявших вокруг меня, плешивейшего из плешивых. Я всмотрелся в его лицо. Оно было радостным, даже слегка светилось улыбкой. Это он спьяну или надо мной смеется?

Плешивейший из плешивых заговорил, поглядывая на окружающих:

– Еще много лет назад я утверждал, что улак – пережиток прошлого, он вредит здоровью и опасен для жизни! И вот вам тому подтверждение! Не хотел отдавать своего коня на мясо – и отсидел по закону. Вот вам подтверждение! А сдал бы коня на мясо – не лежал бы, распластавшись, на земле. Хорошо еще, что не умер! Но все равно он теперь стал инвалидом. Все!

– Когда хороший человек падает с коня, плохой становится прорицателем!