Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 20)

– Ага. Сетон-Томпсон тоже так писал. Значит, правда.

– Откуда этот наездник?

– Он не наездник, а канадский писатель. Он писал так в своей книге «Mустанг-иноходец».

– Кто бы он ни был, но лошадей, видать, знает.

– Он пишет: конь осоловел. Как это понимать?

– Это когда конь зажиреет. После этого он делается непригодным для скачек. Если без разбора кормить коня и скакать на нем, у него накапливается жир. На таком коне целый год нельзя выступать на состязаниях.

– Интересно. А вот почему конь не наезжает на человека?

– По той причине, что он его уважает. Конь предан человеку. Среди животных такие только лошади и собаки. Какая машина самая лучшая? «Чайка», правильно? Тормоза у коня работают лучше, чем тормоза у «Чайки». Увидит перед собой человека – сразу остановится. А если вдруг растеряется – перепрыгнет через него.

– Вот оно что. Говорят еще, будто конь, за которым ухаживала женщина, всегда хорош. Это верно?

– А то как же! Ведь конь почти тот же человек. В жилах у него, правда, течет немного крови дива. Когда подходим к коню, чтобы задать ему корма, он всегда тянется к нам, ему хочется потереться о нас, чтобы его приласкали. А мы в ответ кричим, плеткой замахиваемся: мол, стой смирно, какой нетерпеливый! Такие выходки коню неприятны. Если женщина, заигрывая, станет к нам тянуться, а мы ее обругаем, каково ей будет? Вот и конь так же. Душа у коня нежнее, чем у женщины. Женщины не бьют коней! Терпеливо сносят, когда у тех игривое настроение. Мягкий характер женщин коням по душе. Еще одна причина, почему конь, если за ним ухаживает женщина, бывает с хорошим норовом, – это то, что женщина всегда дома. Зайдет в комнаты, выйдет во двор… Глаза коня с утра до вечера видят ее. Стоит только коню заржать – женщина накормит и напоит его. А мы, мужчины, дома бываем реже. А-ай, умира-а-аю!..

В локте у меня что-то хрустнуло. Меня бросило в жар, на лбу выступил пот. Я взглянул на Курбанназара, а тот улыбается:

– Вот теперь рука ваша в порядке.

Только сейчас я сообразил, что Курбанназар нарочно отвлекал меня разговорами.

Лежал я долго. Встал, когда боль утихла. Курбанназар продел мою руку через платок и завязал его на шее. Ни укола не сделал, ни лекарства не дал, даже без рентгена обошелся.

– Врачи, зная, что у вас вывих, все же наложили гипс. Они так всегда поступают. Так у них в книгах написано. Если бы вы ко мне не пришли, боль в руке стала бы невыносимой. Теперь все окончательно заживет. Рука ваша будет здоровой, как раньше. Время от времени принимайте мумие, это укрепит кости.

Наша оживленная беседа текла до самого вечера. Домой я отправился верхом.

На прощание Курбанназар повторил:

– Смотрите, не говорите врачам, что это я вам вправил сустав. Бывают люди хорошие, а бывают и плохие.

Всю дорогу до дома я думал. Что за врачи такие: знали, что у меня вывих, но взяли и замуровали в гипс? Известно ведь, что, когда кость не на месте, покоя тебе не будет. Боль изведет человека. Станет мучить всю жизнь. Если этого не знаете, спросите у Курбанназара. Или просто скажите: ступай-ка лучше к Курбанназару-табибу. Человек к нему мигом помчался бы. Хорошо, что есть на свете Курбанназар. Пока еще живут на свете такие, как он, но что дальше делать будем?

Братья, участковый милиционер все-таки стал человеком! Приветлив, общителен.

– Как племянники, – говорит, – подрастают? Зажила ли рука?

– Ничего, понемногу, – отвечаю.

– Дважды к вам заходил.

– Жена говорила, что вы проведывали.

– С наездниками такое случается. Люди и с самолета падают. Вы упали с лошади.

– Ну да.

– Теперь-то, ака, поправились.

– Да, спасибо.

– В таком случае вам известие из района: капитан все время спрашивал про вас, ака.

– Хорошо, хорошо, понял.

От недобрых глаз подальше снял с шеи повязку. Сунул руку за пазуху. Сел на коня и поехал в райцентр. Вошел в отделение, а там сидит тот самый избитый человек в полосатом чапане. Рана на его лице до сих пор не зажила.

Он меня не узнал. Капитан-начальник представил меня. Человек в полосатом чапане крепко меня обнял. На его глаза навернулись слезы. Усевшись рядом, мы разговорились по душам. Расспросили друг друга, кто и откуда, какие у нас общие знакомые. Он оказался из колхоза Навои, звали его Рахманом. Он был взволнован, и голос его дрожал.

– Всю жизнь до самой смерти буду преклоняться перед вами.

– Не говорите так, за что же передо мной преклоняться? Что я такого сделал?

Капитан-начальник рассказал, как обстоят дела. Хулиганов нашли, устроили им очную ставку с Рахманом. Тот их узнал. Но хулиганы не признаются. И теперь дело за мной. Сейчас их приведут, сказал мне капитан-начальник. Тут же милиционер ввел их в комнату. Один из них попытался сесть. Капитан-начальник прикрикнул на него:

– Стоять, стоять!

Парень застыл, сложив руки на груди.

– Вот этого человека знаете? – спросил капитан-начальник, указывая на меня.

– Не знаем, – ответил один, уставившись на меня как баран на новые ворота.

– Это они? – спросил капитан-начальник, обращаясь ко мне.

– Да, они, – кивнул я.

– Уведите, – приказал капитан-начальник милиционеру.

Милиционер увел их.

Капитан-начальник сказал мне, что я свободен.

– Большое вам спасибо, брат. После окончания следствия дело передадим в суд. А если вас вызовут в день суда, то приходите.

– Я вам так скажу, капитан-начальник. Я много дней проболел. Овец пас мой напарник. Что я ему скажу на этот раз?

– Понимаю, брат, понимаю. Вы на суде присутствовать не обязаны. Но негодяи могут отрицать участие во многих содеянных ими поступках. Дело опять зайдет в тупик. Когда у судей возникнут вопросы, вы будете отвечать только «да» или «нет». И это все. Кроме вас, нет больше свидетелей. Ради вашего же товарища, придите еще разок.

Капитан-начальник тронул мою душу. Сознательно или нет, но он сказал: «Ради вашего товарища». Слова эти проникли в мое сердце. Я не смог отказать ему – ради своего друга Рахманбая.

Рахман хотел повести меня к себе домой.

– Я неважно себя чувствую, как-нибудь в другой раз. Он сказал, что в таком случае сам приедет ко мне и мы станем братьями. Я заверил его, что мы и так уже братья.

О том, что у нашего дома останавливалась милицейская машина, оказывается, знала уже вся округа.

Братья мои, все тайное рано или поздно становится явным. Плохая весть летит быстрее ракеты, хорошая – плетется как черепаха!

Люди волновались за меня. Вместе с друзьями пришел проведать меня и Рихсиев.

Жена накрыла на стол, поставила угощения. Мой будущий свояк Одина-наездник стеснялся моей жены и сидел, не поднимая глаз. Товарищи по стремени смущались, не зная, как завязать разговор. Рихсиев же начал с главного:

– Товарищ Курбанов, правда, что из дома вас забирала милицейская машина?

– Ничего подобного!

– Но ведь все об этом говорят?

– Не забирала. Меня только известили, чтобы я явился. Ездил я на автобусе.

Я сообразил, что люди мне уже все косточки перемыли. Им только попади на язык! Из мухи сделают слона. На каждый рот сита не наденешь. Придется рассказать им, как было на самом деле.

Рассказал. Все, до мельчайших подробностей. Товарищи по стремени, кивая, поддержали меня:

– Вы поступили достойно.

Рихсиев приподнялся на локте. Обвел удивленным взглядом наездников:

– Ну и что тут хорошего? Ходит со сломанной рукой, да еще на следствие таскают. Столько хлопот, столько беспокойства!

– Какое там беспокойство! Был повод прогуляться с Тарланом по городу.

– Вы, товарищ Курбанов, с кем-нибудь другим об этом пофилософствуйте. Тоже мне, прогулка! Кроме забот и тревог, такие хлопоты ничего не приносят.