Андрей Павлов – Россия на экономических фронтах Первой мировой войны (страница 3)
Что касается рисков для собственной экономической системы, то Оттли и Фишер были уверены: неприятель (Франция или Германия) сдастся первым[27]. Однако идея блокады, ставшая центральным инструментом в стратегии экономической войны, уже на ранних этапах планирования вызывала целый ряд противоречий правового характера: реализовать законную полную блокаду (в понимании Парижской декларации 1856 г.[28]) немецких портов было практически невозможно из-за минных заграждений и угрозы, исходящей от неприятельского военно-морского флота. Летние маневры 1912 и 1913 гг. также показали невысокую эффективность так называемой наблюдательной блокады, что в итоге привело к развитию идеи о необходимости установления прежде всего контроля за морской контрабандой[29].
Несмотря на то что во время Лондонской конференции 1909 г. британская сторона выступала против расширения списка контрабандных товаров (Ч. Оттли небезосновательно опасался негативной реакции нейтральных стран), после начала войны ее позиция ожидаемо изменилась: списки запрещенных товаров стали расширяться, а «фиговым листком», прикрывавшим «британское беззаконие», по словам историка М. С. Селигманна, стали многочисленные нарушения немцами международного права[30].
Д. Фишер и Ч. Оттли, безусловно, не обладали монополией в планировании военно-морской стратегии, финальное решение о принятии определенной версии оставалось за кабинетом министров. Альтернативные взгляды и подходы критиков создавали резонанс и препятствовали достижению консенсуса. А. Улисон, первый морской лорд, считал, что «при нейтральной Голландии… блокада немецких портов Северного моря будет почти бесполезной». Ставший в 1907 г. новым директором военно-морской разведки Э. Слэйд придавал второстепенное значение противодействию вражескому торговому сообщению. Наблюдая за растущей военно-морской мощью Германии, он утверждал, что «невозможно проверить половину торговли Северной Европы»[31].
Современные оценки достижений британской военно-экономической мысли в преддверии войны разнятся. Н. А. Ламберт в обширном исследовании в деталях восстановил предвоенную дискуссию в британском флоте относительно экономической войны, подводя читателя к мысли о том, что «экономическая война стала краеугольным камнем британской большой стратегии на случай войны с Германией», хотя самого выверенного плана не существовало[32]. Несколько иной точки зрения придерживается М. С. Селигманн, считавший, что до 1912 г. «блокада в основном рассматривалась как средство получения оперативной разведывательной информации», а многочисленные версии планов экономической войны не означали наличия четкой стратегии ее ведения[33].
1.1.3. Россия
Накануне 1914 г. идея участия в экономическом противостоянии, понимаемом как отдельный фронт грядущей войны, в отечественной экспертной литературе едва прослеживалась. Сложно говорить о наличии в России концептуально состоявшейся стратегии ведения экономической войны Петербурга. Б. Нольде полагал, что у России не было никакой ясной стратегии экономического противоборства, поскольку сама «экономическая война не имела корней в традиционной политике русского правительства»[34].
При обращении к общим выводам многотомного исследования под условным авторством И. С. Блиоха мы находим замечания по поводу новых вызовов будущей войны. Относительно перспектив экономического противоборства в работе подчеркивается важное обстоятельство – особое значение военно-морского флота, способного на качественно новом уровне повлиять на мировую, в частности британскую, торговлю[35]. Идея о растущей взаимной экономической зависимости держав и хрупкости данных связей в условиях войны оказала глубокое влияние на становление взглядов Д. Фишера, вероятно, лично знакомого и общавшегося с И. С. Блиохом[36].
Качественно новый по своему свойству и объему характер будущего противостояния подтолкнул генерала А. А. Гулевича выявить сильную сторону российского народного хозяйства конца XIX в. По убеждению этого военного теоретика, «чем промышленно развитее и культурнее жизнь государства, тем, можно полагать, бо́льшая грозит опасность его жизненному организму»[37]. Следовательно, согласно этому тезису, высокоразвитым европейским странам, в отличие от менее развитой России, война несла бы самые губительные по своим последствиям испытания.
Более детальный и всесторонний анализ экономического измерения мирового конфликта был проведен уже после начала войны. В 1915 г. увидел свет коллективный труд известных петербургских ученых-экономистов под названием «Вопросы мировой войны». В нем М. И. Туган-Барановский совместно с коллегами-профессорами А. А. Чупровым, М. И. Фридманом, М. И. Боголеповым и др. детально рассматривали вопросы трансформации народного хозяйства в России, странах Антанты и во враждебных им державах (в первую очередь Германии) после начала войны.
Особое внимание обращает на себя аналитическая статья известного статистика профессора А. А. Чупрова «Народное продовольствие в Германии». Автор откровенно ставит перед читателем вопрос: «Можно ли рассчитывать взять Германию голодом?»[38] А. А. Чупров не прогнозировал скорого падения Германии, он скорее ожидал отчаянного немецкого наступления на союзников, дабы те первыми завели речь о мире. Окончательный вывод вселял чувство уверенности в победе Антанты: «Имея своими противниками Россию и Англию, она (Германия. –
1.2. Морская блокада как центральный элемент экономической войны
1.2.1. Становление идеи дальней блокады и ее реализация
Практика морской блокады неприятеля хорошо известна в новой истории Европы. В период наполеоновских войн континентальная блокада стала первым примером масштабной попытки воздействовать на экономику неприятеля. В ходе Первой мировой войны масштаб, характер и цели экономического противоборства приобрели новые очертания.
Появление радиокоммуникации, дредноутов, а также нового рода сил военно-морского флота – подводных лодок – позволяло использовать методы так называемой дальней морской блокады, предполагавшей возможность полной изоляции целых частей мирового океана, таких как Северное море. Прежний опыт ближней («тесной») блокады и постоянных блокадных линий оказался неприемлемым ввиду уязвимости подобной практики, выявленной еще во время маневров до начала войны[41].
Новая стратегия также предполагала возможность установить практически полный контроль над морскими коммуникациями противника, разорвать привычные для него торговые связи «на значительном удалении» от его военно-морских баз[42]. В концептуальном отношении именно англосаксонская школа военно-морской стратегии со всеми ее очевидными на сегодняшний день сильными сторонами и изъянами была наиболее ясно оформлена среди стран Антанты накануне войны.
Концепция дальней («открытой») блокады[43] оформлена и обоснована в трудах Д. Корбетта, подчеркивавшего «особую важность сохранения собственных морских коммуникаций и разрушения торговых путей противника»[44]. В ставшем классическим труде «Некоторые принципы морской стратегии» автор посвятил целую главу методам достижения господства на море. Как и его предшественники, Д. Корбетт воспринимал господство на море как ключевое условие победы (в том числе вне зависимости от характера войны), а главным способом победы называл «решительное сражение» на море[45]. Абсолютизированная победа над флотом неприятеля в его понимании была своеобразным «символом веры»: «Он до сих пор таков и не нуждается в переработке. Никто не станет его оспаривать, никто не станет даже обсуждать его, и потому мы переходим с уверенностью к заключению, что первой обязанностью нашего флота является отыскание флота противника и его уничтожение»[46]. Показательно, что идея господства на море имела два измерения, и первым была именно блокада, направленная на прекращение морской торговли противника, однако прежде всего для того, чтобы спровоцировать генеральное сражение флотов, заставив главные силы флота противника выйти из защищенных баз[47].
В первом отечественном исследовании британской блокады П. Гельмерсен утверждал: в отличие от прежнего опыта, когда за счет кордона или цепи судов преграждался «доступ военным и коммерческим судам нейтральных держав в заблокированные проливы, бухты и т. д. неприятельского побережья, блокада 1914–1918 гг. представляет из себя исполинскую систему тесного военно-морского и экономического окружения Германии, проводившуюся в жизнь всеми доступными Англии средствами современной морской войны, не считаясь с нормами международного права»[48]. Более точное определение блокады в советской историографии предложено в работе И. Н. Каверина: «Совокупность насильственных мер (применение вооруженных сил, экономического и политического давления и контроля), направленных против международных экономических связей Германии, с целью ее изоляции от внешнего мира и захвата ее рынков»[49].