Андрей Павлов – Постоялец номера 7, или Последнее стихотворение Поэта (страница 3)

– Как ваше имя, миая девушка? – спросил Кляйнц, по-прежнему глотая букву «л».

– Владлена, товарищ Зейберлиньш! – бойко ответила девушка. – Я, конечно, родилась задолго до нашей революции, но после трагической гибели Владимира Ильича решила поменять имя! И теперь я – Владлена Степановна Прокопенко. И мне поручено вас сопровождать и оказывать всяческую помощь при встрече с участниками съезда. Насколько я знаю, вы будете освещать результаты съезда на местах, в том числе в Ленинграде, для того чтобы, так сказать, из первых уст передать эти сведения латышским коммунистам. Верно?

– Всё так, – сухо, но вежливо ответил «миой» девушке «латышский журналист». – Какие у нас дайнейшие пуаны? – продолжая смягчать ненавистную букву, спросил Кляйнц.

– Сейчас заселяемся в гостиницу «Европейская». Совсем недавно там размещался Центральный детский карантинно-распределительный пункт, но сейчас гостиница опять стала функционировать. – Владлена улыбнулась.

– Без разницы, Въадъена! Гъавное – отдохнуть. А что за номер? Я готов опъятить боее дорогой, но чтобы всё быо вкьючено.

Девушка фыркнула, еле сдерживая смех:

– Вы простите меня, товарищ Зейберлиньш, но вы так смешно не проговариваете букву «л»…

– Ничего, я не обижаюсь! Есйи вас это весеит, так пускай, мне не обидно!

И они оба засмеялись.

– Отличный номер, товарищ Зейберлиньш! На первом этаже окна выходят на площадь, все удобства внутри. Не пожалеете. А как разместитесь, я буду ждать вас в ресторане, пообедаем и – на Невский. Вы должны увидеть, как похорошел наш город за эти годы!

– Вот и съявно, – ответил Кляйнц, опять насмешив девушку.

Извозчик ожидал их у вокзала. Вещей у Кляйнца было немного, поэтому, быстро погрузившись, они двинулись в сторону гостиницы.

– А скажите, миая: корюшки уже не найти в Ленинграде? Это то, что я непременно хотеы бы отведать, пусть и не сезон!

Владлена на мгновенье задумалась, а потом ответила:

– Я поищу, товарищ Зейберлиньш!

– Обещаете, что найдёте?

– Честное комсомольское! – воскликнула девушка. – Ведь корюшка не исчезает в зиму, её просто трудно найти!

– Замечатейно. Как тойко отыщете – сразу ко мне! А бойьше не могу вас задерживать. Мы же уже подъехаи?

– Всё верно, товарищ Зейберлиньш!

– Вы уже идите, Въадъена, а я забегу в аптеку и к себе в номер.

– Хорошо! – И девушка направилась в сторону Невы.

«Неужели она сейчас начнёт искать корюшку?!» – с иронией улыбнулся про себя Зигфрид и направился в аптеку за микстурой от кашля. Он знал, что Ленинград суров погодой, и поэтому решил предупредить возможные осложнения здоровья.

«А DS действительно действует, – подумал Кляйнц. – Пусть девочка побегает в поисках корюшки, а я займусь своими делами».

«Чёрт» зашёл в гостиницу, к нему тут же подбежал управляющий с приторной улыбкой, явно из «бывших», и поинтересовался, чем может помочь.

– На моё имя заказан номер. Крис Зейберлиньш. Мои планы изменились, и я не смогу у вас остановиться. Прошу разбронировать номер. Всего хорошего. – И, выйдя из гостиницы, направился в сторону Исаакиевского собора.

                                     * * *

– Что с Поэтом, Павел Богданович?

– Плохо дело, уважаемый. Он себя уже не контролирует. Если за ним не смотреть, наложит на себя руки.

– С ним можно встретиться?

– Пожалуй, да. Мы сняли… нервное напряжение. Сейчас он в порядке. Я дам команду, и вас пропустят к нему.

Посетитель психиатрической клиники Московского университета, которой в то время заведовал известный в медицинском мире профессор Павел Богданович Пастушкин, в сопровождении медбрата быстрым шагом прошёл по мрачным коридорам и оказался в палате Поэта. Она была на втором этаже, отдельная, обстановка вполне походила на домашнюю: всюду ковры, мягкие диваны и кресла, на стенах – картины.

Поэт лежал на одном из диванов, прикрывшись пледом, и, казалось, крепко спал. Как только дверь за медбратом закрылась, Поэт, не открывая глаз, произнёс:

– Проходи, Волчара. Садись. Я не сплю. Мне мешает свет. Выключи его.

Посетитель протянул руку к ночнику, который никогда не выключался в палате Поэта, щёлкнул выключателем, и свет погас.

– Так-то лучше. Посмотри в окно, Волчара! Что ты видишь?

Гость подошёл к окну, отдёрнул штору и увидел обычную унылую картину начала зимы: серые облака, грязный снег и голые, такие же серые, как облака, деревья.

– Не утруждай себя, Волчара. Ты не увидишь то, что увидел сегодня утром я. Вот послушай:

Клён ты мой опавший, клён заледенелый, Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой? Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню погулять ты вышел. И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу, Утонул в сугробе, приморозил ногу. Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий, Не дойду до дома с дружеской попойки. Там вон встретил вербу, там сосну приметил, Распевал им песни под метель о лете. Сам себе казался я таким же клёном, Только не опавшим, а вовсю зелёным. И, утратив скромность, одуревши в доску, Как жену чужую, обнимал берёзку. *Только не любил я, а лишь только грезил… Мне б опохмелиться, был тогда б я трезвый. Но, увы, у клёна сок всего лишь сладкий… А вот я хотел быть пьяным без оглядки3.

– Ну? Как тебе?

– Ты отдаёшь себе отчёт в том, в каком положении ты сейчас находишься, дружище?

– Вполне, – ответил Поэт, удобнее усаживаясь на диване.

– Ты понимаешь, что ты на краю?

– Да.

– Тогда убери последнее четверостишие из этого стихотворения, хорошо?

– Да я всё могу убрать!

– Не кипятись. – Гость подошёл к Поэту. – Не нужно заострять внимание на том, что и так видно невооружённым глазом, – не из-за этого ли ты тут?

Поэт медленно поднялся с дивана, подошёл к окну и упёрся лбом в стекло. От его дыхания небольшой участок окна из прозрачного стал мутным. Поэт медленно провёл по нему пальцем, вырисовывая две буквы: «АМ».

– Она точно там будет, Волчара?