Андрей Панченко – Выжить (страница 38)

Сидевший рядом Алишер тихо сказал:

— Ну вот и всё.

Никто не ответил. Самолёт дрогнул, покатился, никто из экипажа к нам так и не вышел проверить, пристегнулись мы или нет. Просто загорелась световая индикация желтым светом, коротко рыкнул ревун, и всё. Команда «Приготовиться», по которой десант должен занять свои места и проверить снаряжение. Мы и так сидели, а вот пристегнуться не получилось бы, даже если бы нам приказали, на половине сидений ремней попросту не оказалось, в том числе на моём. Я сидел, держась за раму сидения, и смотрел в пол. Никаких мыслей не было. Вообще. Надоело думать и прокручивать разные варианты. Будь что будет…

Самолёт набрал скорость, нас вдавило в сиденья, и мы оторвались от взлетной полосы.

Сразу стало понятно — это не гражданская машина. Никакой мягкости, никакого «плавно набираем высоту». Жёсткий толчок, рев двигателей, и железо вокруг начинает жить своей жизнью. Гул такой, что через минуту уши закладывает, а разговаривать можно только, наклонившись к уху собеседника, и то, придется, наверное, орать.

Мы сидели в бушлатах, в кепках, зимние шапки мы везли в вещмешках, так как в Чирчике и Ташкенте было довольно тепло перед отлетом, но сейчас я об этом пожалел. В самолете сразу стало очень холодно. Сквозняк гулял по отсеку. Железо быстро остыло, и сидеть на этих лавках стало неприятно уже через несколько минут.

Я поправил мешок между ног, втянул голову в плечи, поднял воротник, застегнулся до подбородка. Руки сами собой ушли в рукава поглубже. Алишер рядом сначала держался бодро, но быстро сдулся. Сидел, кутаясь в бушлат, втянув шею, как воробей зимой.

Первые минут десять почти все сидели одинаково — вцепившись в сиденья. Потом, когда стало ясно, что не падаем, начали понемногу шевелиться. Кто-то попытался устроиться поудобнее, кто-то прикрыл глаза. Пара человек почти сразу уснула — организм своё берёт.

Холод чувствовался всё сильнее. Не мороз, но такой противный, сырой. От него не трясёт, а просто медленно выстуживает. Ноги начали неметь, спина затекла. Металл под задницей будто тянул тепло из тела. Я попытался поменять положение — толку ноль. И так, и так фигово, устроится поудобнее не получилось.

Время тянулось непонятно как. Без окон вообще не ясно — летим пять минут или уже час. Только гул, тусклый свет и лица вокруг.

Лица кстати у всех стали одинаковые. Серые, усталые, без выражения. Никто уже не казался ни крутым, ни уверенным. Просто замерзшие молодые пацаны в бушлатах, которых везут туда, куда командование приказало.

Один раз из кабины вышел борттехник. В расстёгнутом полушубке, в шапке ушанке, на ногах унты. Чувак явно подготовился к полету и знал, чего от него ждать, в отличии от нас. Он быстро прошёл вдоль борта, окинул нас взглядом, как груз. Без эмоций. Убедился, что никто не скачет, не курит и не мешает — и ушёл обратно.

В какой-то момент и меня потянуло в сон. Короткими провалами. Голова клюёт, очнулся, снова клюёт. Холод не давал нормально отключиться. Время для меня вообще остановилось. Сколько я таких «вспышек» поймал, я не считал, но много…

В очередной раз очнулся я от того, что самолёт начал менять режим. Сначала звук двигателей изменился. Потом лёгкий крен. Потом ещё. Уже не набор высоты — другое движение.

Алишер посмотрел на меня и прокричал, наклонившись к моему лицу:

— Уже садимся?

Я пожал плечами. Откуда я знаю?

Минут через десять стало понятно — снижаемся. Самолёт пошёл вниз. Не мягко, как на гражданке, а заметно резче. Сначала заложил крен, потом выровнялся, потом снова повернул.

Уши заложило. Несколько человек начали продуваться. Кто-то ругнулся. Голоса было не слышно, но русский мат, это, наверное, единственное, что каждый из нас мог прочитать просто по губам.

Холод никуда не делся. Наоборот, казалось, что его стало больше. Воздух стал суше, резче.

Самолёт ещё раз резко довернул. Потом пошёл вниз круче. Пол как будто чуть ушёл вперёд. Мы все вцепились в лавки. Тряхнуло. Уже ощутимо.

В задней части салона кто-то блеванул. Запах быстро пошёл по отсеку, но никто даже не обернулся толком. Я упёрся ногами в пол и ждал. По вибрации чувствовалось — низко уже. Воздух у земли всегда другой.

Потом был удар. Сначала визг, потом тяжёлый толчок. Нас качнуло вперёд, кто-то стукнулся головой о борт. Самолёт побежал по полосе, дрожа всем корпусом. Двигатели загудели уже иначе — торможение. Когда остановились, я вздохнул с облегчением. Ну его нафиг, такие аттракционы с американскими горками…

Рампу открывали медленно. С уже знакомым металлическим скрежетом. В щель сразу пошёл свет. И воздух. Холодный. Сухой, колючий.

— На выход! Быстро! — заорали снаружи.

Мы поднялись. Ноги ватные, спина ломит. Я подхватил мешок и пошёл к выходу.

Из Ташкента мы улетали в темноте, а тут уже утро. Солнце снаружи, после тусклого света грузового отсека ила, показалось необычайно ярким. Оно прям в глаза мне ударило светом. И холодом. Небо голубое, безоблачное. Вокруг — бетон, техника, люди. И горы вдали. Серые, голые. Я сошёл по рампе, спрыгнул на бетон и тут же чуть не задохнулся от ледяного порыва ветра. Аж сквозь бушлат пробило.

Кабул. Аэродром Хаджа-Раваш. Не такой каким его описывали наши инструкторы. Никакой жары, буквально сбивающей с ног, ни какого раскаленного от солнца бетона, над которым колышется тепловое марево. Просто холодный воздушный порт, пыль, и пронизывающий до костей ветер. Вот и всё, мы за границей Советского Союза, но никакого паспортного контроля, досмотра багажа и виз конечно тут не было.

Алишер спрыгнул рядом, огляделся и тихо сказал:

— Холодно…

— А чего ты хотел, зима, она и в Африке зима, — ответил я.

— Зима разная бывает, — покачал головой Алишер — В моем родном Термезе никогда так холодно не бывает.

— Повезло… — Вздохнул я, и мне чего-то очень сильно захотелось в Термез — А у нас зимой до минус сорока бывает.

Договорить нам не дали, поступила новая команда и нас быстро отогнали в сторону, построили. Майор уже стоял там. Собранный, злой.

— Команда А-20! Вещи при себе! Не расходится! Сейчас подойдет транспорт, грузимся и убываем! Сержанты, следите за людьми.

Ждали недолго. Минут через пять к нам подкатили тентованные «КамАЗы». Пыльные, побитые, на бортах — царапины. Почти все без запасных колес. Встали на бетонке рядом с нами, не глуша моторы.

— По машинам! Быстро!

Я полез в кузов вместе со всеми. Внутри тесно, доски холодные, тент продувается. Расселись вплотную, плечо к плечу. Я устроился у борта, чтобы видеть, что творится вокруг.

Только нихрена я не увидел, мы ехали буквально пять минут, и даже за территорию аэропорта не выехали…

Пересыльным пунктом оказался огромный пустырь, огороженный колючей проволокой, который вплотную прилегал к аэродрому. Он был заставлен бесконечными рядами огромных палаток УСБ-56 и модулей, покрытых густым слоем мелкой пыли.

— Выгружаемся! Сложить вещмешки в одну кучу, строиться по списку!

На центральной площадке пересылки, пыльном пустыре, который почему-то офицеры называли плацем, простояли мы на холоде час или два. Кроме нашей команды тут было ещё человек пятьсот, разномастно одетых солдат. Офицеры пересылки принимали пакеты документов у сопровождающих из Союза. В это время вдоль строя ходили «старики» из обслуги пересылки, внимательно к нам присматриваясь. Я сразу понял для чего, смотрели они не на нас, а на нашу форму и вещи, очевидно выбирая жертву, у которой можно что-то «подрезать». То, что мы спецназовцы, о чем офицеры принимавшие документы говорили громко и не стесняясь никого вокруг, их никак не впечатлило. Духи и духи, и пофиг на ВУС.

Когда приемка документов закончилась, вышел офицер в звании капитана и начал выкрикивать фамилии. Нужно было выбежать из строя, крикнуть «Я!» и перейти в другую группу.

Нас, выпускников Чирчикской учебки не разделяли, а вот остальных страдальцев, мёрзнувших с нами на плацу, поделили по группам. Связисты отдельно, водители отдельно, и так далее, по воинским специальностям. Потом нас уже погруппно повели на санобработку.

Все личные вещи и форма сдавались в дезкамеру, а нас самих погнали в баню, если это можно так назвать. Представляла она собой холодный душ в брезентовом ангаре. Задача — не столько помыть, сколько дезинфицировать. Быстро сполоснувшись холодной водой, как какие-то моржи, мы синие и стучащие зубами от холода, поспешили одеться. Вот в раздевалки нас и ждал сюрприз от местных «стариков»….

— Да охренеть! — Возмущался Алишер, вертя в руках потрепанную пилотку, вместо новенькой кепки. — Что за нах⁈

— Суки! — Поддержал его боец, который одевался рядом, и держащий в руках брезентовый ремень, вместо своего кожаного. — Я сейчас пойду хлебальники вскрывать уродам!

— Вместе пойдем! — прорычал младший сержант осетин из «трактористов», разглядывая поношенные сапоги, вместо своих прыжковых ботинок. — Убью гондонов!

Ещё у двоих новенькие бушлаты были поменяны на старые, порванные, выцветшие и потертые. Теперь нам было понятно, почему местным было глубоко насрать на нашу «крутую» воинскую специальность. Силой отбирать у нас никто ничего не собирался. Форму «заменили», и хрен тут было кому что доказывать.

Офицер, который нас сопровождал, на жалобы «потерпевших» никак не отреагировал. Форма комплектная? Комплектная. И похер что старая, а раз новую пролюбили, то сами виноваты, нефиг булки расслаблять.