Андрей Панченко – Выжить (страница 30)

Из порванного пакета я вытащил мыло, намылил руки, лицо, шею, смыл грязь и кровь. Потом стащил куртку, быстро осмотрел порез на предплечье. Не глубокий, кожа содрана, кровь уже почти не шла. Повезло. Я промокнул рану, намотал носовой платок под рукавом, затянул потуже. Не бинт, конечно, но до части доживу.

С рукавом пришлось мудрить. Вначале я с трудом отстирал кровь, стараясь не намочить всю афганку, потом приступил к устранению пореза. Иглу с ниткой я, как умный человек, купил ещё днём. Вот и пригодилось. Сел прямо на корточки у забора, спиной к старухам, и в несколько грубых стежков стянул порванную ткань. Вышло криво, как у пьяного сапожника, но издалека уже не так бросалось в глаза. В казарме не торопясь перешью и будет нормально. У нас у половины роты афганки штопанные. Кто на горной подготовке, за камень зацепиться, кто упадет неудачно, у кого ещё что-то случится. На это командиры не обращали внимание, главное, чтобы зашито было аккуратно, и форма чистая.

Потом снова надел куртку, застегнулся, поправил ремень, пригладил волосы мокрой рукой и посмотрел на отражение в тёмном окне. Вид был всё равно помятый, но уже не уголовный.

Хуже было с покупками. Пакеты порваны, половина обёрток в пыли, виноград и хурма местами подавлены, одна граната лопнула. Я пересортировал всё как мог. Самое грязное и испорченное выбросил. Конфеты и сухофрукты, к счастью, в бумаге уцелели. Из двух пакетов получился один. Со стороны теперь я выглядел вроде обычным солдатом, который возвращается из увольнения. А что у него морда перепуганная и усталая — так кому сейчас легко.

Из двора я вышел уже спокойно. После драки с уголовниками и патрульными, после беготни меня внутри всё ещё трясло, но снаружи я заставил себя идти размеренно, не оглядываясь каждые две секунды. В голове крутилось только одно: успеть вернуться вовремя и без приключений. Хватит с меня на сегодня.

До выезда на шоссе я добрался минут через двадцать. Небо уже темнело, воздух стал мягче, с гор тянуло прохладой. По дороге шли редкие автобусы, грузовики, частные машины. Я встал чуть в стороне, чтобы не маячить под фонарями, и поднял руку. Первая легковушка даже не притормозила. Вторая — старенькая «Волга» — сбавила, но, увидев солдата, тут же дала газу. А вот третий остановился.

Это был жёлтый «Москвич-412», пыльный, с привязанной проволокой крышкой багажника. За рулём сидел мужик лет сорока пяти, с чёрными усами и в белой майке под расстёгнутой рубашкой. Рядом на сиденье лежал ящик с какими-то запчастями.

Он открыл дверь изнутри и глянул на меня с прищуром.

— Куда, солдат?

— До поворота на Азадбаш, — ответил я. — Заплачу.

Он окинул меня взглядом — форму, пакет, лицо.

— А что, автобус не дождался? Там для вас бесплатно.

— Не хочу в автобусе, — честно сказал я. — Ждать долго, а мне опаздывать нельзя.

Он хмыкнул. Видимо, такой ответ его устроил. Я полез в карман, вытащил деньги. Он назвал сумму — не сказать, чтобы грабительскую, но и не копейки. Я отдал сразу, сел, поставил пакет под ноги и только тогда понял, как сильно устал.

Машина дёрнулась и покатила вперёд. Ехали молча. Мужик пару раз включал радио, ловил какие-то шипящие станции, потом плюнул и выключил. За окном мелькали арыки, деревья, бетонные заборы, редкие огни. Город оставался позади. Чем дальше мы уезжали, тем сильнее отпускало. Не совсем. До конца не отпускало вообще ничего. Но хотя бы стало ясно, что прямо сейчас за мной уже никто не бежит.

На полдороги водитель всё-таки спросил:

— Подрался, что ли?

Я помолчал секунду, мысленно перебирая варианты, по которым он это понял. Вроде в порядке всё, лицо целое, форма относительно чистая…

— А что, видно? — наконец спросил я, не найдя в себе видимых изъянов.

— Конечно видно — усмехнулся водитель, — Руки сбитые, да и глаза у тебя бешенные, как будто ещё не отошел.

— А, это… — выдохнул я — так руки у нас постоянно в таком виде, рукопашка каждый день, а глаза… вроде нормальные у меня глаза, просто отдохнул немного, и в часть возвращаться не охота.

— Так ты с пятнашки? Понятно… — Протянул водила.

Чего ему было понятно, и что такое «пятнашка», было не понятно уже мне, но я промолчал. Разговаривать не хотелось.

Он высадил меня не прямо у КПП, а немного раньше, у развилки. Так даже лучше. Лишние свидетели ни к чему. Я вылез, подхватил пакет, поблагодарил. Мужик кивнул и укатил дальше, подняв за собой пыль.

До части оставалось с километр, может чуть больше. Я прошёл это расстояние пешком, уже окончательно собирая себя в кучу. На ходу ещё раз оправил форму, подтянул ремень, стряхнул пыль с сапог, насколько смог. В арыке у дороги намочил ладонь и протёр лицо. Потом достал расчёску, быстро провёл по волосам и чуть не заржал от абсурдности происходящего. Час назад тебе ножом пузо хотели вскрыть, а сейчас ты прихорашиваешься перед КПП, чтобы понравиться командирам.

— У тебя Серега приоритеты меняются, не по дням, а по часам. — Пробормотал я сам себе. — То главное, чтобы не убили, то, чтобы не наругали. Голова кругом.

Я вздохнул, и потопал дальше. Это армия детка, совсем другая жизнь, не похожая на гражданскую. Вот такие смены приоритетов, тут как раз нормальное явление. Тут иногда криво подшитый подворотничок страшнее ножевого ранения.

У проходной я оказался минут за пятнадцать до срока. На КПП дежурил уже не тот прапорщик, что выпускал меня, другой — молодой, сухой, с красным лицом. Он взял увольнительную, посмотрел на часы, потом на меня.

— Документы.

Я подал. Он сверил фотографию, фамилию, открыл увольнительную, поставил отметку о возвращении.

— Проходи.

Я прошёл через КПП, и только когда ворота остались за спиной, по-настоящему выдохнул. Не до конца. Но хоть как-то. Сходил блядь в увольнительную отдохнуть и спокойно подумать. А на деле, вместо отдыха получился зачет по боевой подготовке и уходу от преследования, в условиях, приближенных к боевым.

В расположение я вернулся вовремя. Писарь в канцелярии поднял на меня глаза, посмотрел на часы, протянул журнал.

— Расписывайся.

Я расписался, и молча положил перед ним пачку сигарет и кулек изюма. С писарем нужно было дружить, он всем ротным хозяйством ведает. Он списки для ротного составляет, на те же увольнительные, наказания, какие-то работы. Писарь первым узнает о грядущих проверках, изменениях в расписании выходов на полигон или о списках команд на отправку по другим частям. Ну и этим всем его полезность для солдата не ограничивалась. У писаря всегда можно было разжиться бумагой, конвертами, ручкой или тушью. Нашего писаря парни недолюбливали за «легкую» жизнь без марш-бросков, но дружили с ними все, потому что от его пера зависело очень много бытовых мелочей. Так что маленький подарок не повредит.

— Жить хочешь, — буркнул он, приняв подарок как должное.

— Очень, — ответил я.

Он хмыкнул, но развивать тему не стал.

В казарме уже шла обычная вечерняя суета. Кто-то подшивался, кто-то чистил сапоги, кто-то шепотом травил байки. На меня сразу уставились — ещё бы, человек из города вернулся. Я поставил пакет на табуретку, убрал не съедобную мелочевку в тумбочку, а сверху молча начал выкладывать гостинцы: лепёшки, конфеты, изюм, хурму, гранаты, виноград. Вокруг сразу начали подтягиваться свои.

— Нихрена себе…

— Во даёт…

Я только усмехнулся, отступая в сторону, с небольшим кульком продуктов, которые отложил специально для сержантов.

— Жрите, пока не отняли.

Парни загалдели, задвигались, кто-то уже ломал лепёшку, кто-то разворачивал бумагу с халвой. Я тоже улыбался, даже что-то отвечал. Но внутри улыбки не было. Потому что день закончился, а вот история — нет.

Эти трое нашли меня в чужом городе, среди толпы, возле части, где меня по идее вообще никто не должен был искать. Значит, ниточка тянулась гораздо дальше, чем мне хотелось думать. И мужик, лёжа в пыли с разбитой рожей, не соврал. Это и правда был не конец.

Утром я снова стоял в строю, как ни в чём не бывало. Форма — в порядке. Сапоги вычищены. Подворотничок свежий. Афганку я ночью всё-таки перешил нормально, так что вчерашний порез на рукаве теперь выглядел как старая, аккуратная штопка, на которую никто и внимания не обратит. Предплечье под тканью тянуло, плечо ныло, костяшки на правой руке припухли и саднили, но внешне я был образцовым курсантом сержантской роты. Хоть на плакат вешай.

Рота стояла на утреннем построении. Народ ещё не до конца проснулся, кто-то едва заметно зевал, кто-то шевелил плечами, разгоняя ночную скованность. Сержанты ходили вдоль шеренг, цепляясь глазами за сапоги, ремни и воротнички. Всё было как обычно. Я успел уже даже подумать, что, может, пронесло.

Не пронесло.

После завтрака, когда рота только вернулась в расположение и народ начал готовится к занятиям, ко мне подошёл дневальный.

— Серёгин.

— Я.

— К ротному. Срочно.

Ну вот. Началось. Я коротко кивнул и пошёл в канцелярию, по дороге уже перебирая в голове варианты. Вызвать могли по какому угодно поводу. Теоретически. Практически — я и сам прекрасно понимал, по какому именно. Вопрос был не в том, зачем вызывают, а в том, сколько уже знают.

Ерёмин сидел за столом, листал какие-то бумаги. Перед ним стояла кружка с чаем, уже остывшим. У шкафа торчал старшина, но, увидев меня, капитан махнул ему рукой: