Андрей Остров – Виноград и скальпель (страница 2)

Пришли домой кто калекой, кто изуродованным. Оборванные, голодные. Сказали, в Русланд земли столько, что и завоевать нельзя, и вспахать невозможно. Думали, дома будет лучше, если работать и молиться. Но работают одни фрау и фройляйн. Мужчин мало осталось и те нарасхват. Фрау рожают много. Земли мало. Налоги большие.

Господь разгневался. Погода хорошая стала плохой. Столяры ели клей. Остальные собирали по виноградникам улиток, как бедные лягушатники, что живут за Шварцвальдом. Обдирали кору с деревьев, рвали траву, варили и ели. Думали это и есть конец света, после чего должен сойти Господь и будет тысяча лет счастья. Надо только трудиться и верить, чтобы не быть наказанным за лень. Лень – самый страшный грех. Так говорили в Братстве детей Бога. Но с севера, с низин, пришла новая вера: конца света не будет, и тысячи лет счастья не будет. Трудись хорошо здесь, а рай будет там, после смерти.

Швабы не поверили. Стали уезжать. Соседи уехали в Америку, за большой океан. Говорили, что там можно жить, где захочешь и верить, как хочешь. А Йохан с Фридрихом испугались. Океан, говорят, без конца и края. Вода и вода, только соленая, как во Фрайбурге и пить нельзя. Точно ли доплывешь? Хватит ли воды и картошки? Да и нет никого у них в Америке. А в Россию родственник Йозеф уехал 10 лет назад. Кой-кто уже вернулся оттуда, говорят, зажил ваш Йозеф нормально, разбил виноградники прямо возле Шварце моря. Швабы вместе поселились, назвали местечко Фридрихталь, думают кирху строить. Чем не жизнь?

Есть заступники у швабов в Русланд и посильнее, чем Йозеф: принцесса София Доротея, мать того самого императора, который Наполеона победил. Получается, и он наполовину шваб, хоть и отступилась мать его от веры в Господа нашего, а все-таки в обиду не даст земляков. Земля на юге Русланд, говорят, черная, все растет и взять можно много. Чуть дальше проехать, стоят большие горы, называются Кавказ. Туда тоже руссиш зовут, обещают земли сколько хочешь, защиту и большие подъемные. В Библии пишут, Ной на ковчеге плавал, к горе Арарат приставал, а гора та как раз на Кавказе. Можно поселиться в горах всем вместе, переждать конец света, а там и тысяча лет счастья наступит.

Стали собираться в путь. Подали заявление в магистрат, продали имущество, заплатили долги, налоги. На баржи садились летом в Ульме, там Дунай уже из-под земли появляется, становится широкий, мутный, желтый. Баржи отправляются одна за другой через три дня. Вместе с ними на барже человек сто. Все соседи, все знакомые, дети бегают, кричат, им все в радость. На берегу – родня. Приехали в Ульм проводить. Женщины плачут в голос. Мужчины не плачут, только ругаются. Понимают, что навсегда. Что вряд ли увидятся еще. А письма писать, швабы грамоте не сильно обучены.

Одна беда – тесно на судне. Запах. Больные и здоровые, старики и дети – все вместе. Плыли долго. Мачта скрипит ночами, волна дунайская в борт бьет. Ели сначала, кто что из дома взял. Мало взяли. Стали рыбу ловить, у кого деньги были – покупать. Рыба болотом пахнет, но есть можно. Вода плохая, но пить можно. Желудки только с непривычки ослабели.

Долину проплывали, называют Вахау. По берегам виноградники, как на родной земле. Говорят на берегу не по-нашему, но понять можно. Швабы всегда поймут баварца или пруссака, вот они швабов – не всегда.

В Вене испугались, выходить не стали. Город большой, шумный, глаза поднять страшно. Сидели на барже, молились.

Дунай в некоторых местах становился совсем широким, берега пологие, не увидишь сразу, подумали, что это оно и есть Шварце море, а сказали, что нет, далеко еще. Тысяча миль или даже больше. Начали голодать и болеть. Лечились по местному рецепту, водкой с солью. Не всем помогало, но некоторые втянулись. В трюмах теснота, духота. Хоронили умерших на низеньких берегах, опускали во влажную землю, ставили сверху, что находили: камень или наспех сплоченный крест.

Буда и Пешт – красивые города, стоят друг напротив друга, между ними мостов красивых столько, что со счету сбились. Живут мадьяры. Говорят совсем непонятно. Дальше Буды и Пешта вообще языки странные. Свистящие, шипящие. Говорили, в этих местах надо разбойников опасаться. Попрятали, у кого что осталось в укромные места, фрау платья крепче застегнули, хоть и жарко кругом, лето в разгаре. Молчали, думали плохо про мужей, куда везут, зачем? Заговорили, хотим вернуться. Некоторые сходили на берег, оставались в чужой земле. Обратной дороги все равно не было.

Через неделю Дунай обступили скалы. Высокие, крутые. Капитан и матросы забегали. Эйсен Тор кричат. Дунай узкий стал, дно видно, камни острые. Скалы совсем рядом. Молились Господу, чтобы не дал страху овладеть, позаботился отечески о близких, о жене и детях. Так, молясь, и миновали Железные ворота, думали – скоро конец мучениям.

Но Господу видней.

Измаил русские брали столько раз, что сами запутались. Вокруг крепости куда лопатой ни ткни – тела человеческие, наспех присыпанные. Всех приплывших с верховья Дуная швабов осматривали, читали непонятное, Сенатский указ: "Буде (от чего Боже сохрани) в городе окажутся на людях прилипчивые болезни яко то: горячки с пятнами, кровавые поносы и другие тому подобные болезни, подвергать больных медицинскому освидетельствованию, отделять больных от здоровых, о больных уведомлять не мешкая наместническое правление и генерал-губернатора… с ясным докторским или лекарским описанием как болезни, так и где, кому и отчего она приключилась».

Будущие колонисты, кто еще мог, из трюмов барж вылазили бледные, опухшие, с пятнами, с поносами, с перегаром и дизентерией. В город переселенцев не пустили, высадили напротив на большом острове Сулин. Живые швабы вытаскивали из трюмов и хоронили мертвых поверх других мертвых, русских: 20.000 воинов на этом острове полегло. Кончались продукты и водка. Самые смелые переправлялись за ними в Измаил тайно. В день прихоранивали по 10-15 человек. На острове, где люди ходили по едва закопанным трупам, вспыхнула эпидемия тифа. Тут уже забеспокоились городские власти. Приказали опять грузиться на баржи и плыть дальше по морю в Одессу. Обессиленные новой погрузкой швабы проснулись ночью от зарева: за кормой полыхал огромный Сулин.

Власти Измаила решили поджечь тифозный остров.

Одесса, веселый город, была рада всем, только не тифозным швабам. Лагерь на время карантина разрешили разбить поодаль. Одесские офицеры собрали для терпящих бедствие колонистов 925 рублей. Сумма большая, но она уже мало что могла изменить. Из 5 тысяч швабов, покинувших Ульм несколько месяцев назад, в живых осталось меньше половины. Многие семьи погибли полностью. Дети остались без родителей, родители без детей. На зиму оставшихся в живых швабов приютили немецкие колонисты, приехавшие в Россию за 10 лет до этого и поселившиеся недалеко от порто-франко.

О бедственном положении земляков своей матери и их упорном желании ехать дальше на Кавказ узнал император Александр 1. Он поручил командующему кавказским корпусом генерал-лейтенанту Александру Ермолову обеспечить переселенцев защитой и всем необходимым. Ермолов, которым кавказские женщины впоследствии пугали детей, к немцам вообще относился своеобразно («Плохо…, немцы, кругом одни немцы»), но приказа Государя ослушаться не мог. В мае 1818 года, спустя год после отъезда из родной Швабии, всего 500 семей двинулись наконец из Одессы на Кавказ. Ехали берегом красивого Шварце моря. Обозы растянулись. Приходилось часто останавливаться. К исходу лета швабы въехали в предгорья Кавказа. Военно-грузинская дорога уходила все круче вверх. У селения Казбеги пришлось заночевать из-за внезапно опустившейся темноты. Утром они увидели свою землю обетованную. В лучах утреннего солнца перед Йоханом и Фридрихом встал Арарат. Зеленые долины бежали к нему, становясь, чем выше, бурыми, серыми, ослепительно-белыми. Арарат был выше всего, что Йохан и Фридрих видели в жизни. Намного выше.

Их дорога была близка к концу. Их фамилия была Байдингер.

Гора называлась Казбек.

Глава 2. Кавказ предо мною

Год и три месяца Йохан и Фридрих были в дороге. Денег не было уже ни у кого. Вещи износились. Привезенные с собой фургоны стали часто ломаться.

В сентябре доехали до города Тифлиса. Странный город. Кирхи нет. Улочки узкие, немощеные. Вдоль них стоят дома. Называются – сакли. Воды в саклях нет. Нужные места на улице. Строят много. Говорят, была большая война. Турки воевали с русскими. Русские победили. Теперь Тифлис будет русский. Строить будут много. Говорили, оставайтесь здесь. Говорили, нужны ваши руки: черепицу делать, молоко доить, хлеб печь. Некоторые послушались, остались.

А Йохан и Фридрих нет. Сказали, поедем дальше, ближе к горе Арарат, там наша Палестина, туда придет Господь наш и начнется тысяча лет счастья. Поехало много. По дороге расселились по несколько десятков семей в разных местах: Еленендорф, Анненфельд, Мариенфельд, Элизабетталь…

Кругом были горы, в долинах текли быстрые речушки: Шамхорчай, Гянджинка. Вода в них была холодная, как здешние ночи. Сумерки загустевали рано, в них начинали выть собаки, но руссиш сказали, что это шакалы. Как волки, только хуже.

Еще хуже шакалов были горцы. Руссиш называли их татарами. Черные, шапки мохнатые, кинжалы длинные, ходят в коротких халатах. Рассказывали, что нападают внезапно, ночью, отбирают все, но больше всего отбирают женщин. За них даже выкуп не просят, а если уведут в плен мужчину – будут просить денег. Поэтому ходили осторожно, смотрели на казаков, которые квартировали рядом, с уважением и надеждой.