Андрей Остров – Виноград и скальпель (страница 1)
Андрей Остров
Виноград и скальпель
Глава
ВИНОГРАД И СКАЛЬПЕЛЬ
Художественно-документальная повесть
Масандра
Поздно вечером в дверь позвонили. Коротко, требовательно. Масандра сразу поняла, по ком звонит колокольчик, и пошла собираться.
Раздайся такой звоночек лет 30 назад – обитатели профессорской квартиры перепугались бы насмерть. Мама, Елена Аркадьевна, хоть и не распространялась, но память о корнях, потерянных в польской шляхте, хранила как крымские веточки лаванды – на дальних полочках старинного платяного шкафа. Вон у Андрея Григорьевича Савиных отца забрали в 1937 и ничего не помогло. В 1958 справку о реабилитации выдали и все – не было человека. А Андрей Григорьевич, между прочим, был не последний человек в Томске. Светило хирургии над всем Советским Союзом.
Нынче, в середине 70-ых, поздних гостей бояться перестали. Во-первых, как шутили многочисленные друзья, сидя на кухне, дальше Сибири все равно не пошлют. Во-вторых, авторитет главы семейства, профессора Фетисова, был непререкаем. Александр Георгиевич, хоть и прослужил в 1919-ом несколько месяцев врачом в армии Колчака, в самые тошнотворные от страха 30-ые годы возглавил кафедру оториноларингологии Томского медицинского института, а потом и весь лечебный факультет. Всю войну не выходил из томских эвакогоспиталей, спасая раненых красноармейцев, за что и заслужил благодарность в трудовую книжку от наркома здравоохранения РСФСР. В 1948 году вступил в КПСС и пошло-поехало: партком, партбюро, горсовет. В 1969-ом устал, написал прошение об отставке по состоянию здоровья. Сидел в своем кабинете, разглядывая альбомы по искусству, писал, читал, вспоминал. Его старались не беспокоить.
Маргарита Александровна в клинике того самого всесоюзного светила Савиных и работала. Еще студенткой мединститута хотела пойти по стопам папы в «ухогорлоносы», но он сам же и отговорил, чтобы избежать обвинений в семейственности. Пошла работать хирургом в клиники к другу отца и божеству в белом халате Андрею Григорьевичу, царство небесное. Вышла замуж за папиного ученика, Юру Красильникова. Хорошая пара получилась. Она маленькая, яркая, как сибирский цветок огонек. Он большой, спокойный, сильный. Дочери-красавицы родились. Наташа в папу пошла, младшая, Людочка, в нее.
У Савиных Маргарита встала к операционному столу и вот уже какой десяток лет не отходила. По молодости подруги еще говорили ей:
– Риточка, хирург совсем не женская профессия!
То была правда. Женщины-хирурги в стране были редки. А хороших среди них – по пальцам пересчитать.
В 70-ые взошла звезда гинекологов, венерологов, наркологов. Нынешнее поколение советских людей словно предчувствовало, что будет жить при коммунизме, пустилось во все тяжкие.
Но Маргарита никогда не жалела, что стала хирургом. Импульсивная, эффектная, настоящая «рыжая бестия», она преображалась у операционного стола, словно кто-то сильный, рассудочный, поселялся в ней. Движения делались мягкими, точными, а органы пациента, под светом хирургической лампы, как будто укрупнялись, становились выпуклыми, понятными, знакомыми до последней ниточки кровотока. Само операционное поле, представлявшееся ей вначале операции чужим, бесформенным, укрытым стерильными простынями пространством, внезапно оживало с первым разрезом, и Маргарита превращалась в слух, в цвет, в тонкое подрагивание живой материи, само существование которой зависело в эти секунды только от нее. Маргарита никогда и никому бы не призналась, что именно эта власть над божьим созданием, возможность помочь самому Творцу, а заодно и его творению, и есть едва ли не главное удовлетворение от труда хирурга. Кайф, как говорили обожающие ее студенты.
Она отвечала студентам тем же. Вместе устраивали концерты, походы, дискуссы. До хрипоты спорили о будущем хирургии, теории боли, проблеме пересадки сердца. Почему это можно за рубежом, а у нас нельзя. Впрочем, политику старались не трогать, особенно при папе.
Каким-то женским иррациональным внутренним зрением Масандра (так за глаза все ее звали в клинике) видела будущее этих парней и девушек. Знала, терапевт и председатель парткома может получиться из любого лентяя, а настоящим хирургом надо даже не родиться – жизнь так должна сложиться. Вот из Володи Байдингера, ее студента, будет хирург. Худой, жилистый, пальцы длинные, сильные, упрямый, как ишак. Сколько их таких, приехавших поступать, высаживается каждый год из поезда Томск-Андижан? Каким пересыльным ветром занесло русских людей в Среднюю Азию? Володя, правда, немец. Не скрывает этого. Да и что скрывать с такой фамилией? Ее даже поменять трудно, не то что некоторым. Сколько по стране Майеров, которые стали Майоровыми, лишь бы учиться, лишь бы образование получить. А тут – Байдингер! Не Брондуковым же ему становиться! И хоть звали за глаза Володю Ботинком, менять фамилию он не собирался.
Немецкими корнями, чувствуется, даже гордится. Старательность, аккуратность, трудолюбие, бережливость – это у него точно с исторической родины. Как его в Сибирь занесло? Завтра у нее вообще-то была запланирована обычная аппендэктомия. Володя – ассистентом. Подумала, если сейчас вызывают на срочную операцию в клиники, неизвестно сколько провозится. Бывало и до утра. Может, отменить операцию или дать Володе сделать? Сколько он может стоять на крючках? Пора к столу.
Открыла дверь уже готовая идти. На лестничной клетке стоял вахтер клиник. Значит, все дежурные врачи и медсестры заняты. Дело серьезное. А вахтера бесполезно спрашивать, кто, сколько, какие показания, все равно не скажет. Только твердит: «Сказали, срочно за Маргаритой Александровной бегите!»
«Сколько раз говорила маме, чтобы не занимала сильно телефон, когда я дома, – подумала Масандра. – Не могут дозвониться до меня, вот и гоняют людей. Бежать, конечно, недалеко, один квартал, но это ж самые драгоценные минутки, секунды, от них часто жизнь зависит…»
…Масандра как в воду глядела. Провозились всю ночь с пьяными ножевыми. Обычное дело в городе, где с одного краю старый Университет, а с другого вечно молодой Лесопромышленный комбинат. Смычка города с деревней. Рано утром сестры отмывали операционную, а она села за истории. Но на плановую операцию пошла все равно. Только чашку кофе выпила: индийского, растворимого, пациент подарил. Володя Байдингер стоял рядом, надежный, сильный, только поглядывал чаще обычного из-под кустистых бровей. Знает же, что всесильная Масандра ночь не спала.
Как всегда, когда открылась операционная рана, случилось чудо. Бесследно ушел сон и ночная усталость, где-то бесконечно далеко собирались в школу Наташа и Людочка, шел на утренний обход муж Юра, покашливал в кабинете отец, вставала на бесконечную телефонную вахту мама, устраивающая судьбы всех и вся в маленьком городе. Исчезла и сама Масандра, умеющая ступить и молвить так, что замолкали скептики и сплетники. Перед ней было теплое чрево, жар которого ощущался даже сквозь перчатки, и в этом живом горячем, невероятно Как и Кем уложенном кишечнике сразу под слепой кишкой надо было найти крошечный источник боли, мобилизовать и отсечь его, чтобы сохранить жизнь.
…Когда добрались до предбрюшинной клетчатки, Володя завел крючки на всю толщу брюшной стенки, приготовился. Знал, при вскрытии брюшины всякое бывает. Но сегодня им везло. Масандра осторожным движением тупфера отвела в сторону кишки и сальник, вывела в рану купол слепой кишки. Взглянула на Володю.
Почему-то вспомнила, как училась водить папину «Победу». Водитель отца сидел на пассажирском сиденье и жал на несуществующие педали сцепления и тормоза. Слегка отодвинулась, зашла за Байдингера с раскрытыми, как для объятий, стерильными руками и прижала животом, толкнула на свое место к операционному столу, выдохнула в маску:
– Ушей. Я подержу, – и взялась за крючки.
Стояла рядом. Смотрела за точными скупыми движениями Володи, одним взмахом ресниц ответила на удивленный взгляд операционной сестры: «Так надо, пора уже, мальчик нервничает, но все делает правильно, видишь же…»
Когда отмывались, сняли маски, увидела розовые щеки, темные подмышки операционной рубахи Володи, улыбнулась в себя, подумала в струю воды: «Пробило, значит. Как они говорят теперь, поймал кайф? Поймал-поймал. Будет из парня хирург».
Глава 1. Дунайский вальс
Как Йохан и Фридрих выжили – одному Господу известно.
По молодости лет еще повезло, что не пошли в Русланд. Женились уже, ребятишки пошли, как заходили по городам рекруты, обещая богатую добычу. Говорили, Наполеон победил всех, руссиш тоже победит. Кого силой брали с собой, кто сам пошел. Вернулось совсем немного людей. Совсем без добычи. Калек много. Те, кто побывал, рассказывали плохое. Летом было хорошо. Тепло и сытно. Лошади ели много сена. Забирали у русиш молоко, яйцо, мясо. Народ бедный. Много не заберешь. Герцог или князь богатые, но сбежали. Была большая битва, тысячи людей погибли. Многим оторвало руки-ноги пушечными ядрами. Руссиш отступили. Пришли в большой богатый штадт Москау. Стали брать добычу. Москау загорелся. Горел долго. Стояли у пожарища, ждали. Никто не пришел. Осенью стали возвращаться домой. Пошли по старой дороге. Молоко, яйцо, мясо – совсем нет. Сена нет. Жителей нет. Пошел снег, стало холодно. Очень холодно. Никогда так холодно не бывает в их родной Швабии. Закутались в женские платки, называются шаль. Сапоги обмотали кусками шкур. Мерзли все равно. Ели дохлых лошадей. Ели людей мертвых. Добычу бросили. Если кто отставал сильно, нападали партизанен. Рубили саблями головы, руки.