Андрей Но – Железо (страница 27)

Мокрые, грязные, озлобленные на весь мир мужчины похватали с собой всю ранее принесенную утварь и поплелись обратно в штольню, с которой началось знакомство Вохитики с карьером. В этот раз в трещину в стене была воткнута скоба с факелом, свет которого грубо очерчивал тесное помещение сплошь из камня, рассчитанное на небольшую и неприхотливую семью. Чуть попросторнее хогана, в котором жил Вохитика. Но сейчас семья насчитывала две дюжины зрелых мужчин, и от всех разило мощным потом и нечистотами. На полу стояло корыто с кукурузным варевом, уже остывшим. Команда неспешно рассаживалась вокруг него.

Вохитика заозирался в поисках воды — мать приучила его к тому, что перед трапезой по возможности стоит промыть или хотя бы ополоснуть ладони, так как искренне верила, что абсолютно каждый камень, клочок земли, оглобли от телег, кувшины, скалы, чужие пальцы и все-все-все вымазаны в человеческом дерьме, ведь за столько зим племя так и не научилось после справления нужды как следует отмывать свои руки. Вместо рук порой использовали камни, а затем их швыряли за границу, чтобы выразить свою ненависть к каннибалам или в стену, огораживающую Площадь Предков от остальной общины — чтобы привлечь внимание совета. Листья кукурузной кожуры — по сути единственная доступная растительность в пределах племени — на такую чепуху не шли, так как без остатка были задействованы в ткацком промысле.

Кувшины с водой ютились у входа, один из них Вохитика склонил над ладонью, и стал лить.

— Ты чего это творишь⁈ — выхватил у него воду шутник. — Может, тебе еще ванну отгрохать? Эй, ребята, — окликнул он остальных. Некоторые неохотно оглянулись. — Чего расселись⁈ Несите кирки — пареньку бассейн по-быстрому выдолбим в полу. Ты, — он указал на худосочного, мрачного юношу, — сбегай, насобирай дождевой воды, а вы — тащитесь в плавильню, спросите горячих углей…

— Ой, да заткнись ты уже, Веселящий Стену, — отмахнулся от него немолодой мужчина, что сидел, скрестив ноги.

— Себя так называй!.. — оскорбился шутник. — Заладили уже с этим прозвищем…

— Веселящий Стену, — раздельно повторил мужчина, с вызовом выкатив на него глаза. — Шутки у тебя тухлее, чем подмышка Трех Локтей, и их никто не слушает, кроме стенки. Она бы рада уйти подальше или рухнуть тебе на голову, да вот только не может…

Физиономия шутника раздулась от обиды, как живот после очень плохой еды.

— Вот я и развеселю стену так, что обхохочется!.. Развеселится так, что осыпется и погребет вас, клятых… — проворчал он и повернулся к Вохитике. — Не выйдет у тебя помыться, понял⁈

— Я просто хотел ополоснуть руки…

— А зачем⁈ Предпочитаешь эту баланду без специй жрать? Ты же за день столько всякого смака на пальцах насобирал, м-м… Нету в тебе чувства вкуса…

Подхватив кувшины, Веселящий Стену отнес их к корыту и занял свое место в круге. Вохитика вытер ладони о леггины и примостился рядом с ним.

Все ели сдержаннее, чем днем — наверное, потому что за спиной у них не стоял коротышка с жердью. Неторопливо перемалывая челюстями кашу, мужчины украдкой поглядывали на новенького. Вохитика исподтишка косился на них в ответ.

У каждого здесь на плече встречались рубежи мудрости черного цвета. Отец рассказывал ему, что как только попадаешь в карьер, чтобы вернуть долг, нож для рассечения нового рубежа на твоем плече смазывают какой-то угольно-рудной смесью — чтобы впредь никто не усомнился в количестве зим, которые ты уже отбыл. На большинстве плеч красовалось не более трех-четырех черных шрамов. У единиц — по восемь-десять. У шутника их было семь. И только у одного человека, того самого, кто осадил шутника, их было шесть.

— Вугулай? — обратился к нему Вохитика через корыто. Тот поднял на него набрякшие глаза. В них читался немой вопрос. — Ты же Вугулай?

— Так меня звать, — вяло согласился тот.

— Я сын твоего друга, Брюма. Это же ты передал ему, что в вашей команде освободилось место? Па договорился, чтобы меня пристроили сюда…

Вугулай сощурился, будто не понимая о чем речь. Мужчина слева от него, с тонким ртом и теплыми, как показалось Вохитике, глазами, толкнул соседа локтем.

— Это же который резчик по кости!.. Который еще через брата моего все интересовался, каково нам тут живется, помнишь? — напомнил он Вугулаю, и лоб того осенено разгладился.

— А-а… Паршиво нам тут живется, — ухмыльнулся Вугулай. В его рту недоставало половины зубов. — Но другим еще хуже…

Мужчин в кругу это почему-то развеселило.

— Да-а… Другим хуже, это уж точно… Хоть это греет по ночам…

— Обычно мы спим в штольнях, вроде этой, — пояснил Вохитике сосед. — Сквозняка тут нет, всякая гадость в яйца не заползает. Легочные меха в груди работают всю ночь — воздух хоть и портят, но прогревают, не замерзнешь… А вот носильщики…

— А у носильщиков разделения по братиям нет, — подхватил другой. — Их всех толпой сгоняют на склад с углем, а жечь его не дают, ха-ха… Вот и спят там все, вместе с этим Водэтодой… Храпит поди, как толсторог…

— Да он и выглядит, как толсторог…

— Как с толсторогом на плечах и балахоном поверх, — поправил сосед Вугулая.

— Чего несешь то? На кой ему толсторог на шее сдался?..

— А где его еще оставить? Вынюхают, да сожрут, ты только отвернись… Только с собой носить, да тряпьем сверху прикрывать, чтоб не позарились на мясо…

— Это точно!.. Такая силища может быть только от мяса, а не от этой травы, — сплюнул через плечо Вугулай.

Вохитика невольно заинтриговался. От нечего делать он порой подымал над головой камни и даже целые глыбы, да те, что побольше. Те немногие мальчишки, что с ним эпизодически дружили, пытались за ним повторять на спор, но безуспешно — один даже расквасил себе плечо, когда его локоть под тяжестью предательски подвернулся.

— О какой силище вы говорите?

Мужчина с теплыми глазами ему ответил.

— Ну, смотри сам… Наша братия, да и остальные рудокопы тоже, только и делаем, что колем плиты, роем подкопы, штреки, строим шахты, обеспечиваем к ним доступ. Ищем руду, в общем. А как найдем, копаем, а носильщики на подхвате несут ее обогатителям или сразу на плавильню. И иногда бывает так, что натыкаемся на непроходимые точки. Вот руда за ними есть, зуб даешь, но пройти никак… Ничего их не берет!.. Но на наше счастье, в карьере есть такой человек, как Водэтода… Непонятно вообще, почему он носильщик, а не рудокоп…

— А мне вот другое непонятно, Поганьюн, почему он вообще не воин⁈ — вставил свою лепту другой горняк. — Дай ему акинак, так он в одиночку все границы зачистит, как пить дать…

Поганьюн улыбнулся на это своим тонким ртом, но нечто истерическое промелькнуло на его лице, за то что его перебили.

— Так вот, стоило нам только наткнуться на непроходимую точку, как звали его, и в течение дня он ее ломал… — продолжал он. — А стоять рядом с ним в этот момент, да даже просто находится в одном помещении, невозможно… Сначала он закатывает балахон на одной руке, а под ней эта чугунная глыба… Одному Отцу известно, сколько она весит… Вынимает клин из пазов, и эта штука грохается оземь так, что все сотрясается… Разминает ее так спокойно, не торопясь…

Увлекшись, Поганьюн даже сам вытянул руку вперед, сжимая и разжимая пальцы, а мужики смотрели на него, разинув рты.

— А потом берет кирку. Но не нашу, а особую. Обычная кирка разлетается в щепки от одного его удара. Помню, как в каждого из стоящих повтыкались щепки, я там стоял… Вот, — он протянул над корытом ногу, указывая на какой-то шрам, больше похожий на ожог, — у него не кирка, а молот, что отлит из прокаленного на много раз железа. Так вот берет он его в правую руку, а та ведь без чугунной глыбы у него начинает порхать, как крыло сойки, быстро-быстро так… И как начнет лупить по камню, так аж ноги у всех присутствующих подкашиваются… Невозможно рядом стоять… Будто тебе по морде прилетает, а не по плите… Жутко, в общем, — Поганьюн утер нос рукой, — но к вечеру появляется проход.

Горняки помолчали, запивая услышанное водой из кувшина и передавая его по кругу.

— Н-да, жаль что он не играет в муджок… Вот это было бы зрелище, все бы от него летали…

— А как играют в муджок? — заинтересованно спросил Вохитика. Мать ни разу не брала его с собой на игру, даже когда вождь наказывал присутствовать в зрительских рядах всему племени. Слишком много насилия, как считала Колопантра, для глаз ее любимого и неиспорченного сына.

Но Вохитике никто не успел ответить.

— А он в голову ужаленный, потому и не играет, — повысил голос Поганьюн, приковывая к себе внимание. — Хотя те, кто играет, тоже ужаленные, но это уже другой разговор… Против Отца ничего не скажу, но чтоб быть настолько повернутым на служении железу… Не знаю… Вот как тебя зовут, новенький?

— Вохитика.

— Ага… Вот стал бы ты обвешиваться весь железом — на руки, на ноги, на плечи?.. И это еще поверх обязательств носильщика, в братии которых он как раз и состоит… Ходит с железом, гремит и пыхтит, а сверху на нем еще скальные плиты и в руках сани с рудой. Вот зачем он это делает?

— Егон мне рассказывал, зачем… — сказал другой горняк.

— Это тот, с перебитой ногой, что среди обогатителей затесался?..

— Он самый. Этот гигант ему ногу то и перебил. Спорили об Отце или о чем-то в этом духе, так Егон сказал… Говорит, это он так дань уважения Отцу преподносит, нося его, и спя и гадя с ним на плечах… А Егон ему сострил, мол, с двумя женщинами, сидящими на его плечах, тот смотрелся бы на карьере куда лучше, чем с чугунной колодой… Ну и по итогу ноги считай лишился…